Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 2

Дочь Теней заканчивала готовить пробную порцию смеси для Лун Чау. В комнате витал сладкий опьяняющий аромат медовосони. В заварочном чайнике сидели два бота, отбирая образцы и сравнивая их с результатами симуляций, − почти готово...
В дверь постучали.
− Уходите, − начала Дочь Теней, но тут же увидела, что это Бао − женщина, которая собирала арендную плату за помещение, служившее Дочери Теней офисом и лабораторией. Сердце упало. − Простите. Я не хотела быть грубой.
Арендная плата. Наверное, это за арендной платой. В последние дни года Дочь Теней наскребла всё, что смогла, и едва успела в срок, но правила мало волнуют семьи Внутренних станций.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...
 

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 1.

Добро пожаловать в Пояс Рассыпанных Жемчужин – обитаемых орбитальных колец, где правят изгнанные ученые и могущественные семьи. Их сплачивают живые разумные корабли, перевозящие между звездами пассажиров и грузы. В этом обществе в коридорах и конференц-залах люди смешиваются с аватарами разумных кораблей, переплетаются физический и виртуальный миры, а окружающую обстановку легко модифицировать и приспособить под собеседника или под настроение.
 Дочь Теней, транспортный корабль, снятый с военной службы после повреждения, теперь влачит жалкое существование, занимаясь изготовлением изменяющего сознание чая для комфорта космических путешественников. Между тем жесткой и эксцентричной ученой Лун Чау понадобился труп для научных исследований. Когда Лун Чау заходит в офис Дочери Теней, ту ждет неприятное, но несложное задание. Обследовав найденный труп и обнаружив, что произошло убийство, Лун Чау вынуждена провести расследование, втягивая в него и Дочь Теней.
 По мере того как они углубляются в прошлое жертвы, Дочь Теней обнаруживает, что расследование связано и с мрачной биографией Лун Чау и, в конечном итоге, с невыносимо темной межзвездной пустотой...


Перевод Anahitta при поддержке проекта «Литературный перевод». 2018 г.


Новая клиентка сидела в кресле для посетителей, невозмутимо уставившись на Дочь Теней, − руки разомкнуты, ноги скрещены под нефритово-зеленой туникой. Саму тунику, когда-то дорогую, с изящно выверенным орнаментом, теперь покрывали заплаты, а уже лет пять как устаревшие узоры засмеяли бы даже в захолустье вроде Пояса Рассыпанных Жемчужин. Посетительница была темнокожей, с орлиным носом.
− Меня зовут Лун Чау, − заговорила она с безупречным произношением жительницы Внутренних станций. − У вас репутация хорошего мастера безмятежности. Я хочу воспользоваться вашими услугами.
Дочь Теней подавила горькую усмешку. Какой бы ни была репутация, клиенты не выстраивались в очередь.
− Продолжайте.
Опять этот пристальный взгляд Лун Чау.
Дочь Теней привыкла к уважению и страху, к потупленным глазам и даже неловкости тех, кто не привык общаться с разумными кораблями, в особенности с такими, которые не занимаются пассажирскими перевозками
Тело Дочери Теней − металлический корпус с центральным отсеком и ядром, − находилось далеко от офисной квартиры, где сейчас обе сидели. Аватар, который она проецировала, мало чем отличался от настоящего тела: огромная масса металла и оптики, занимая большую часть офиса, смещалась в разных ракурсах, что позволяло судить о настоящем облике. Достаточно большая, чтобы транспортировать торговцев и грузы, сама Дочь Теней висела в холодном космическом вакууме за орбитальными станциями Пояса Рассыпанных Жемчужин. По корпусу ползали боты, датчики непрерывно бомбардировались частицами вещества. Дочь Теней могла сделать себя маленькой и совсем не грозной. Могла витать у людей над плечами в виде домашнего животного или детской игрушки, как это было принято у разумных кораблей прежних поколений. Но пережив войну, восстание, голод, она перестала уменьшать себя в угоду чувствам других.
− Я собираюсь кое за чем в глубокие пространства, − сказала Лун Чау. − Мне нужна смесь, которая поддержит мою работоспособность.
Вот это сюрприз!
− Большинство моих клиентов предпочитает путешествовать между звёздами в забытьи, − ответила Дочь Теней.
Лун Чау фыркнула.
− Я не дура-наркоманка.
И вообще не дура. Её имя, Лун Чау, представляло невероятное сочетание звуков − стильное имя, только для стильного имени совершенно неизящное. «Драконья Жемчужина».
Read more...Collapse )

Продолжение следует...

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 3

Вторая часть повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2415.html

Тёмный чай. Листья тёмного чая оставляют годами вызревать в ходе тщательной ферментации. Процесс занимает от нескольких месяцев до столетия. Настой получается насыщенным, густым, с легкой кислинкой.

***

«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди.
Отчасти потому, что она уже нагоревалась. Потому, что разумные корабли живут не так, как люди − их строят, ставят на якорь и стабилизируют.
Куанг Ту рассказывал, как мама таяла у него на глазах и как это разбило ему сердце. А сердце «Тигрицы под баньяном» разбилось много лет назад, когда она стояла посреди новогоднего празднества. В коридорах орбитальной станции звучали хлопушки, колокольчики и гонги, все обнимались и кричали, а она вдруг осознала, что будет здесь и через сотню лет, но тогда никого из сидящих за столом − мамы, Куанг Ту, тётушек, дядюшек и кузин − не останется в живых.
Она покидает каюту Куанг Ту, где он смотрит на памятный алтарь, и перемещает сознание из аватара в своё настоящее тело, чтобы продолжить восхождение к звёздам.
Она − корабль и в те дни и месяцы, которые Куанг Ту посвящает скорби, переносит людей между планетами и орбитальными станциями − частных лиц и чиновников: и в простых белых шелках, и в богато украшенных одеяниях; группы ученых, спорящих о поэзии; солдат-отпускников с самых дальних пронумерованных планет, которые не моргнув глазом, отправляются в неизвестность глубокого космоса.
Мама умерла, но жизнь продолжается − профессор Фам Ти Дуй Уен уходит во вчерашние новости, оставаясь только в официальной биографии и видеофильмах, − и её дочь тоже продолжает жить, исполняя свои обязанности во благо Империи.
«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди. Отчасти потому, что помнит не так, как люди.
Она не помнит утробу и шок рождения, но в её самых ранних воспоминаниях мама рядом − в первый и единственный раз она находится в материнских руках...  А вот и сама мама с помощью мастера родов идет на нетвердых ногах, превозмогая боль и глубочайшую усталость, взывающую только об отдыхе и сне. В колыбель центрального отсека её положили мамины руки. Именно мамины руки сомкнули вокруг неё крепления, чтобы она не упала, обернули так же надежно, как это было в утробе... именно мамин голос пел колыбельную − мелодию, которую она вечно пронесёт в межзвёздных путешествиях.
«Огни Сайгона красные с зеленым, а фонари Ми Тхо блестят неярко»...
Когда «Тигрица под баньяном» пристыковалась к орбитальной станции у Пятой планеты, её окликнул корабль постарше, «Мечта о просе» − подруга, которую она часто встречала в долгих путешествиях.
− Я тебя искала.
− Да ну? − спрашивает «Тигрица под баньяном». Маршруты кораблей нетрудно отслеживать по их декларациям, но «Мечта о просе» стара и редко утруждает себя такими хлопотами − она привыкла, что другие корабли приходят к ней, а не наоборот.
− Хотела спросить, как ты. Когда я услышала, что ты вернулась на службу... − «Мечта о просе» замолкает в замешательстве и посылает по сети слабые сигналы осторожного неодобрения. − Рановато. Разве ты не должна скорбеть? Официально...
Официально сто дней слёз ещё не истекли. Но кораблей мало, и она не на государственной службе, в отличие от Куанг Ту, обязанного демонстрировать образцовое поведение.
− Я в порядке, − отвечает «Тигрица под баньяном». Она скорбит, но это не мешает ей работать, и вообще она подготовила себя к такому ещё со смерти отца. Она не ожидала, что это придёт так болезненно, так скоро, но она приготовилась к этому, скрепя сердце, так, как Куанг Ту никогда не будет готов.
«Мечта о просе» некоторое время молчит. «Тигрица под баньяном» чувствует её через пустоту − чувствует, как радиоволны бьются о корпус, быстрые уколы зондируют внутреннюю сеть и сводят воедино информацию о последних рейсах.
− Ты не в порядке, − говорит «Мечта о просе». − Ты стала медленнее и уходишь в глубокий космос дальше, чем следует, и... − Она делает паузу, в основном для эффекта. − Ты её избегаешь, разве не так?
Обе знают, о чём она говорит: о космической станции, которую строила мама, проекте, призванном стабильно и в изобилии обеспечивать Империю пищей.
− Меня туда не посылали, − отвечает «Тигрица под баньяном». Это не совсем ложь, но опасно близко к ней.  Лучше бы ей не знать о существовании станции − она не уверена, что вообще сможет её видеть. Её не волнует Туйет Хоа и мем-импланты, но станция была такой большой частью жизнь мамы, что эти напоминания могут оказаться невыносимыми.
Она разумный корабль. Её воспоминания никогда не потускнеют, не ослабнут и не исказятся. Она помнит песни и сказки, рассказанные шепотом в её коридорах; помнит, как путешествовала с мамой на Первую планету и улыбалась, когда мама показывала необычные места Императорского города: от зверинца до храма, где монахи поклоняются часовщику Чужаков. Помнит, как ослабевшая мама в последние дни, сгорбившись, шла отдохнуть в центральный отсек. Её затрудненное дыхание заполняло коридоры, пока «Тигрице под баньяном» самой не становилось трудно дышать.
Она помнит о маме всё, но космическая станция − место, где мама работала вдали от детей; проект, о котором она почти не говорила, чтобы не нарушить секретность, − вечно выпадала из её воспоминаний, вечно была обезличенной и далёкой.
− Понимаю, − говорит «Мечта о просе». Опять легкое неодобрение и ещё одно чувство, которое «Тигрица под баньяном» не может определить. Сомнение? Опасение нарушить приличия? − Дитя, ты не можешь так жить.
«Оставь меня в покое», − хочет сказать «Тигрица под баньяном», но, конечно, не может, не такому старому кораблю, как «Мечта о просе».
− Это пройдет, − отвечает она. − А я пока буду заниматься тем, чему меня учили. Меня не в чем упрекнуть.
Она умышленно отвечает на грани дерзости.
− Не в чем, − соглашается «Мечта о просе». − Я и не упрекаю. Не мне тебя учить, как справиться с горем. − Она издает короткий смешок. − Ты знаешь, есть люди, которые ей поклоняются? Я видела храм на Пятьдесят второй планете.
Более лёгкая и радостная тема для разговора.
− Я тоже видела, − отвечает «Тигрица под баньяном». − На Тридцатой планете.
Там стоит статуя мамы. Она улыбается безмятежно, как бодхисаттва, а люди возжигают благовония, прося у неё помощи.
− Ей бы понравилось.
Не слава и поклонение, просто её бы это от души позабавило.
− Хммм. Несомненно. − «Мечта о просе» начинает удаляться, связь с ней немного ухудшается. − Ещё свидимся. Помни, что я сказала.
«Тигрица под баньяном» запомнит, но без удовольствия. И ей не нравится тон, с которым её покидает старый корабль. Кажется, «Мечта о просе» что-то задумала − что-то типичное для стариков, что не оставит «Тигрице под баньяном» другого выбора, кроме как уступить тому, что «Мечта о просе» считает необходимым.
Что ж, ничего не поделаешь. Отправляясь с орбитальной станции в следующий рейс, «Тигрица под баньяном» устанавливает слежку за «Мечтой о просе» и время от времени мониторит сигналы. Похоже, другой корабль не делает ничего неожиданного или подозрительного, и некоторое время спустя «Тигрица под баньяном» перестает следить.
Прокладывая путь между звёздами, она вспоминает.
За неделю до смерти мама пришла на борт и бродила между стен с их бесконечными бегущими текстами. Это всё стихи, которым она учила «Тигрицу под баньяном» в детстве. Благодаря низкой гравитации мама двигается без особого труда, в очередной раз шагая по кораблю к центральному отсеку. Она садится, держа на коленях чашку тёмного чая − по её словам, ей нужен крепкий, чтобы перебить привкус лекарств, которыми её пичкают. Центральный отсек наполняется ароматом свежевскопанной земли, пока «Тигрица под баньяном» не начинает ощущать вкус чая, который не может пить.
− Дитя? − позвала мама.
− Да?
− Мы можем улететь ненадолго?
Разумеется, это не положено, она разумный корабль, все её перемещения четко ограничены и закреплены предписаниями. Но она согласилась. Предупредив космическую станцию, направилась в глубокий космос.
Мама ничего не говорила. Глядя перед собой, прислушивалась к странным звукам, к эху собственного дыхания, смотрела на маслянистые разводы на стенах, а «Тигрица под баньяном» придерживалась курса, напрягаясь и скрипя, её тянуло во все стороны, будто она плыла по стремнине. Мама что-то бормотала под нос. «Тигрица под баньяном» не сразу поняла, что это слова песни, и как аккомпанемент включила музыку по громкой связи.
− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...
Она вспоминает мамину улыбку, абсолютную безмятежность на её лице; то, как она встает после их возвращения в обычное пространство, − плавно и невероятно грациозно, словно в этот самый момент отбросила всю боль и слабость, поглощенная музыкой или путешествием, или и тем, и другим. Она вспоминает тихие слова мамы, когда та покидала центральный отсек.
− Спасибо, дитя. Ты молодец.
− Пустяки, − ответила она, а мама улыбнулась и сошла с корабля, но «Тигрица под баньяном» услышала слова, которые та не произнесла. Конечно, это был не пустяк. Конечно, это кое-что значило − побыть вдали от всего, даже на короткий миг, повисеть, не испытывая никакого груза или ответственности, в бесконечности космоса. Конечно.
Черед сто три дня после маминой смерти из Императорского дворца пришло послание. Ей предписывалось забрать Парчового стража с Первой планеты и перевезти на...
Будь у неё сердце, оно бы остановилось в этот миг.
Парчовый страж летит на космическую станцию мамы. Неважно зачем и надолго ли − только «Тигрица под баньяном» должна отправиться с ним. А она не может. Это выше её сил...
Под приказом приписка, и «Тигрица под баньяном» знает, что в ней окажется. Что сначала для этой миссии предназначалась «Мечта о просе», которая, не в состоянии выполнить задание, рекомендовала вместо себя «Тигрицу под баньяном».
Прародители...
Как она посмела?
«Тигрица под баньяном» не может отказаться от приказа или передать его кому-то другому. Не может и отругать более старый корабль − но если бы она могла, прародители, если бы могла...
Это неважно. Станция − просто место, пусть немного значимое для неё, но ничего такого, чего бы она не выдержала. Она побывала во многих местах по всей Империи, это всего лишь ещё одно.
Всего лишь ещё одно.
Парчовый страж молод, неопытен и ему не чужда доброта. Как и предписано, он восходит на её борт на Первой планете, и она так поглощена стараниями успокоиться, что забывает его поприветствовать, но, похоже, он этого не замечает.
Она встречала его раньше, на похоронах. Это он приносил соболезнования Куанг Ту и известил о том, что тот не получит мамины мем-импланты.
Конечно.
«Тигрица под баньяном» находит лазейку в протоколе: она не обязана беседовать с пассажирами, особенно с высокопоставленными, выполняющими служебные поручения. Они могут счесть обращение бесцеремонностью. Поэтому она не разговаривает, а он сидит в своей каюте: читает отчеты, смотрит видео, как и другие пассажиры.
Перед самым выходом из глубокого космоса она медлит, как будто это что-то изменит − как будто там её ждет демон или, возможно, нечто более древнее и ужасное; нечто, что разобьет её самообладание безо всякой надежды на восстановление.
«Чего ты боишься?» − спрашивает внутренний голос, и она не уверена − мамин или «Мечты о просе», как не уверена в своём ответе.
Станция выглядит не так, как она ожидала. Это каркас, работа в самом разгаре: масса кабелей и металлических балок, на которых ползают роботы, и в центре жилые отсеки, такие маленькие посреди недоделанного сооружения. Обманчиво обыденный вид, тем не менее станция так много значила для мамы. Это её предвосхищение будущего Империи, и ни Куанг Ту, ни «Тигрице под баньяном» нет здесь места.
И всё же... всё же станция имеет вес. Она имеет значение − как незаконченный рисунок, оборванное на середине строфы стихотворение; копье, остановившееся в дюйме от сердца. Она умоляет − требует − чтобы её достроили.
Парчовый страж заговорил:
− У меня есть дела на борту. Подождешь меня?
Спросив, он проявил любезность, поскольку она ждала бы в любом случае. Но он удивил её, когда оглянулся, сходя с неё.
− Корабль?
− Да?
− Соболезную твоей утрате. − Его голос был невыразительным.
− Не стоит, − отвечает «Тигрица под баньяном».
Он едва заметно улыбается.
− Я мог бы сказать банальность насчет того, что твоя мать жила работой, если бы думал, что это что-то изменило бы для неё.
«Тигрица под баньяном» некоторое время молчит. Она смотрит на станцию внизу, слушает едва различимые радиопереговоры − учёные вызывают друг друга, докладывают об успехах, неудачах и десяти тысячах маленьких существ, составляющих проект такой величины. Мамино предвосхищение, мамина работа − люди называют это делом её жизни, но, конечно, «Тигрица под баньяном» и Куанг Ту тоже дело её жизни, только в другом смысле. И тогда она понимает, почему «Мечта о просе» прислала её сюда.
− Станция что-то значила для неё, − наконец говорит она. − Не думаю, что она была бы недовольна её завершением.
Он медлит. Возвращается на корабль и смотрит вверх, прямо туда, где находится центральный отсек. Затем опускает взгляд под влиянием эмоции, которую «Тигрица под баньяном» не может определить:
− Станцию закончат. Новый сорт риса, который они вывели... Окружающую среду придется строго контролировать, чтобы рис не погиб от холода, но... − Он делает глубокий дрожащий вдох. − Подобные станции будут по всей Империи − и всё благодаря твоей матери.
− Конечно, − соглашается «Тигрица под баньяном». И единственные слова, что приходят ей на ум, − те же, которые когда-то произнесла мама: − Спасибо, дитя. Ты молодец.
Она смотрит, как он уходит, и думает о маминой улыбке. О маминой работе и о том, что было между работой: песни, улыбки и похищенные мгновения − всё это выстроилось у неё внутри с ясностью и стойкостью алмаза. Она думает о воспоминаниях, которые несет в себе − и пронесет сквозь века.
Парчовый страж пытался извиниться за мем-импланты, за наследие, которое никогда не достанется ни ей, ни Куанг Ту. В конце концов, это того стоило − сказать ей, что их жертва не напрасна.
Но, если честно, это не имеет значения. Имеет значение для Куанг Ту, но она не её брат. Она не связана гневом или обидой, и она не горюет так, как он.
Вот что имеет значение: она хранит все воспоминания о маме, и мама теперь здесь, с ней − вечно неизменная, вечно прекрасная и неутомимая, вечно летящая среди звёзд.

Конец

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 2

Первая часть повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2211.html

Улун. Чайные мастера тщательно готовят эти сорта чая, создавая широкий спектр вкусов и оттенков. Настой сладкий, некрепкий, при последующем заваривании появляются новые нотки.
***

Туйет Хоа проснулась со смутным, нарастающим чувством тревоги и страха, но потом вспомнила о процедуре.
Жива. И в здравом уме. По крайней мере...
Она сделала глубокий, судорожный вдох и поняла, что лежит дома в своей постели. Сердце бешено колотилось. Её разбудил мягкий толчок общественной сети − вспышка света, которую включили роботы в фазе быстрого сна. Это не будильник, а скорее уведомление о сообщении с пометкой «срочно».
Только не это.
Где-то в глубине сознания сигнал повлек мысль, которая не была её собственной. Напоминание, что она должна просмотреть сообщение − как новый начальник отдела она обязана уделять внимание посланиям от подчиненных.
Профессор Дуй Уен, кто же ещё.
При жизни профессор была волевым человеком, и смерть этого не изменила. Но из-за того, что она была просто начальником отдела Хоа, а не кровной родственницей, связь ощущалась как-то... неправильно. Словно Дуй Уен говорила через толстое стекло.
Хоа понимала, что ей ещё повезло − мем-импланты представителя чужой семьи могут необратимо повредить мозг, если пятнадцать незнакомцев без всякого понимания и сочувствия сражаются за контроль над твоими мыслями.  Она слышала профессора Дуй Уен, а иногда и призрачные далекие голоса предков Дуй Уен. Но так уж всё устроено. Могло быть намного хуже.
Но могло быть и намного лучше.
Она встала, игнорируя настойчивый голосок из подсознания, призывающий к исполнительности, и потопала на кухню.
Роботы уже отставили в сторону утренний чай Хоа. До процедуры у неё была привычка брать его на работу. В те дни Дуй Уен с каждым днем всё больше худела и бледнела, а затем её присутствие на работе сменила череда памяток и видеозвонков − последние отчаянные инструкции по проекту, прежде чем она выпустит его из рук. Хоа наслаждалась покоем, стараясь не думать о приближающейся кончине профессора Дуй Уен − моменте, когда они окажутся в пучине космоса без разумного корабля, несущего их вперед.
Теперь Хоа ценила иной покой. Теперь по утрам она первым делом пила чай, надеясь, что в столь ранний час у мем-имплантов не будет повода её дергать.
Но в это утро её надежды не оправдались.
Усевшись, Хоа вдохнула лёгкий ореховый аромат, нечто среднее между цветочным и сладким. Рука над чашкой дрожала − Хоа на пару драгоценных минут мысленно заблокировала профессора Дуй Уен, чтобы урвать еще несколько мгновений покоя, пока его не разобьет суровая действительность.
Затем уступила и открыла сообщение.
Оно оказалось от Луонг Йа Лан, исследовательницы, работающей над кислотным балансом. На видео из лаборатории она выглядела бледной, но хорошо держалась.
− Мадам Хоа. Сожалею, но вынуждена вам сообщить, что образцы на Четвертом рисовом чеке поразил грибок...
В глубинах мозга Хоа зашевелилась профессор Дуй Уен и начала анализировать новости по мере их поступления, загружая данные по внутренней сети станции. Хорошо ещё, что она действовала не быстрее самой Хоа и на обработку ей требовалось минут пятнадцать-двадцать. Разумеется, у профессора были свои подозрения − что-то насчет именно этого рисового штамма. Возможно, из-за внедрённых в него изменений, чтобы рис рос при звёздном свете. Изменения позаимствовали у ночных медовосонь с Шестнадцатой планеты. Возможно, причина в условиях среды на рисовом чеке...
Хоа налила себе ещё чаю и некоторое время наблюдала за роботами. Было тихо, голос Дуй Уен в голове медленно затихал. Одна. Наконец-то одна.
В прошлый раз Четвертый рисовый чек проверял Ан Ханг − студент Йа Лан. Он толковый и увлеченный юноша, но не очень аккуратный. Йа Лан следовало спросить его, смотрел ли он сам или поручил роботам, а если сам − то следовал ли инструкциям.
Она отправилась в лабораторию − в голове по-прежнему тишина. Идти было недалеко: станцию ещё строили, и на ней пока что находились только лаборатория и жилые помещения для десяти исследователей − громадные, гораздо больше тех, которые они получили бы на своих домашних станциях.
Снаружи, за металлическими стенами, усердно трудились роботы. Укрепляя конструкцию, они последовательно накладывали слои пола и стен на каркас, намеченный гранд-мастером Гармоничного Проектирования. Даже не вызывая на импланты видео, Хоа знала, что они там и тоже делают свою работу. Конечно, они не единственные заняты делом: алхимики в Императорских Цехах тщательно разрабатывают конструкцию Разума, который однажды возьмет под контроль всю станцию. Прежде чем поместить его в материнскую утробу, алхимики должны удостовериться, что в нём нет ни малейших изъянов.
Йа Лан в лаборатории занималась пострадавшим рисовым чеком и, когда вошла Хоа, бросила на неё извиняющийся взгляд.
− Вы получили моё сообщение.
Хоа поморщилась.
− Да. Вы успели провести анализ?
− Нет, − вспыхнула Йа Лан.
Хоа понимала. На анализ, если делать его как полагается, двадцати минут не хватит. И тем не менее...
− Какие-нибудь догадки уже есть?
− Возможно, из-за влажности.
− Ханг...
Йа Лан покачала головой.
− Я тоже проверила. В чек не попали никакие посторонние примеси, последний раз Ханг открывал его две недели назад.
Чеки находились под стеклянными колпаками, что облегчало контроль за средой обитания и позволяло роботам, а по случаю и учёным, наблюдать за ними.
− Грибок может находиться в скрытом состоянии более двух недель, − мрачно заметила Хоа.
Йа Лан вздохнула.
− Конечно. Но я по-прежнему считаю, что дело в среде обитания: её не так просто сформировать правильно.
Влажно и темно − на рисовых чеках превосходные условия для уймы других живых существ, а не только для культур, в которых так отчаянно нуждается Империя. Планет с собственными названиями мало, и ещё меньше таких, где можно выращивать пищу.  Профессор Дуй Уен предвосхищала создание сети космических станций, подобных этой, на которых будут рыбоводческие пруды и плантации риса, растущего прямо при звёздном свете, а не при искусственном освещении, имитирующем свет Старой Земли; продукты питания, на выращивание которых не нужно тратить уйму ресурсов.
И все они верили в эту мечту, как умирающий, увидевший проблеск реки. Сама императрица верила в это так сильно, что из-за профессора Дуй Уен нарушила заведенный порядок и передала её мем-импланты Хоа, а не сыну Дуй Уен. Хоа помнила тихого мальчика по новогодним визитам, теперь он вырос и сам стал учёным. На похоронах он был сердит, да и кто бы не злился? Мем-импланты должны были перейти ему.
− Знаю, − сказала Хоа.
Опустившись на колени, она вывела на импланты данные о рисовом чеке, и поле зрения заполнили графики температуры за последний месяц. Все небольшие понижения соответствовали проверкам, когда исследователи открывали плантацию.
− Профессор? − в замешательстве окликнула Йа Лан.
− Да? − Хоа не шелохнулась.
− За несколько месяцев это третий рисовый чек, на котором проблемы с данным сортом...
Хоа услышала непроизнесенный вопрос. Другой сорт − на чеках с Первого по Третий − тоже не всегда был в порядке, но не настолько часто.
Внутри зашевелилась профессор Дуй Уен. «Дело в температуре, − мягко, но настойчиво указала она. − Медовосони живут в очень узком диапазоне температур, и модифицированный рис, возможно, тоже».
Хоа подавила грубый ответ. Возможно, измененный рис и с изъяном, но лучшего у них нет.
Профессор Дуй Уен не согласилась. Сорт на чеках с Первого по Третий был лучше: привой жизненной формы с непронумерованной и незаселённой планеты Пи Хуонг Ван. Привоем стали люминесцентные насекомые, обитающие в воздушной среде, непригодной для дыхания человека. Они были излюбленным выбором профессора Дуй Уен.
Хоа не нравились люминесценты. Воздух Пи Хуонг Ван содержал иной баланс окислителей: он легко воспламенялся от чего угодно − огненные штормы были там ужасающе обычными, они выжигали деревья до углей, а птицы на лету превращались в обугленные скелеты. На космической станции пожар слишком опасен. Профессор Дуй Уен доказывала, что Разум, всесторонне контролирующий станцию, можно приспособить к новому балансу окислителей, можно добавить в воздушную среду воды, чтобы уменьшить вероятность возгорания на борту.
Хоа в это не верила. Модифицировать Разум очень затратно, гораздо дороже, чем регулировать температуру на рисовом чеке. Она вызвала данные с рисовых чеков, хотя прекрасно понимала, что профессор Дуй Уен до неё их уже пересматривала.
Профессор Дуй Уен была достаточно вежлива, чтобы не упрекать Хоа, хотя та чувствовала её неодобрение, как занесённое острие. Извлечение памяти странным образом изменило профессора Дуй Уен. Симуляция в голове Хоа после всех стабилизационных регулировок, сокращений лишних эмоций абсолютно, до боли отличалась от женщины, которую она знала: сохранилась вся острота ума, весь огромный багаж знаний, но не осталось ни капли сопереживания, которое сделало бы её присутствие более терпимым. Хотя, возможно, к лучшему было то, что ничего не осталось и от слабости, которая охватила Дуй Уен под конец − кожа почти не скрывала проступающих костей, глаза на бледном овале лица выделялись синяками, голос, отдающий распоряжения, дрожал...
Чеки с Первого по Третий процветали; возможно, урожай на них меньше, чем на Старой Земле, но стыдиться было нечего. На Третьем чеке обнаружили очаг инфекции, но роботы с ним справились.
Хоа немного понаблюдала за роботами, снующими по стеклянному куполу над чеком, − блестящий металл, на сочленениях ног дрожит свет. Она так и ждала, что от малейшего толчка вспыхнет пламя. Показатели температуры во всех трех чеках сильно скачут, а содержание легковоспламеняющихся газов гораздо выше уровня, который не вызывал бы у неё беспокойства.
− Профессор? − Йа Лан всё ещё ждала у Четвертого чека.
Там был только один рисовый чек с гибридом медовосонь − новый, ещё не прошедший испытания. В голове зашевелилась профессор Дуй Уен, указывая на то, что и так до боли очевидно. Сорт недостаточно стоек − империя не может позволить себе полагаться на такую хрупкую культуру. Хоа должна поступить разумно и отправить его в отходы. Следует переключиться на другой сорт, который предпочитала Дуй Уен, и неважно, что Разуму станции придется поддерживать немного другой баланс окислителей?
Вот как поступила бы профессор Дуй Уен.
Но она не Дуй Уен.
Разумы делают гармоничными. Если в один из них внести дисбаланс...последствия для станции будут серьезнее, чем просто изменения в составе атмосферы. Риск слишком высок. Она это знала так же хорошо, как и всех своих предков, которые были недостаточно богаты и влиятельны, чтобы передать ей собственные мем-импланты, и ей досталось только это бледное, ущербное подобие.
«Тупица».
Хоа закрыла глаза, закрыла мысли, заглушая голос в голове до шепота, и с небольшим усилием погрузилась вновь в утреннюю безмятежность, когда, вдыхая ореховый аромат чая, готовилась к новому дню.
Она не профессор Дуй Уен.
Когда болезнь профессора Дуй Уен усилилась, Хоа боялась остаться предоставленной сама себе. По ночам она лежала без сна, думая о том, что будет с замыслами Дуй Уен и что она будет делать без руководства.
Но теперь она знала.
− Займитесь тремя другими резервуарами, − сказала Хоа. − Посмотрим, как себя будет вести этот сорт при более жесткой регулировке температуры. И если вам попадется Ханг, попросите его обследовать привой − возможно, удастся найти хорошее решение в этом направлении. 
Императрица считала Дуй Уен особо важным ресурсом и позаботилась о том, чтобы её мем-импланты перешли к Хоа − чтобы та могла пользоваться советами и знаниями, необходимыми для завершения строительства станции, в которой так отчаянно нуждалась Империя. Императрица ошиблась, и если это изменническая мысль, то кому какое дело?
Потому что ответ на смерть профессора Дуй Уен, как и на всё остальное, пронзительно прост: незаменимых нет, и они будут делать то же, что и все − каким-то образом действовать дальше.


Окончание повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2583.html

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 1.

Умерла профессор Дуй Уен, руководившая важными научными разработками во благо Империи. Её дети скорбят по утрате, а преемница Туйет Хоа продолжает исследования.
В рассказе три линии, связанные с тремя сортами чая. По словам самой Альетт де Бодар, зелёный чай в рассказе – это сэнтя, а тёмный чай – не привычный нам чёрный, который китайцы называют красным, а ферментированный чай пуэр.
Рассказ получил премию Британской Ассоциации Научной Фантастики 2016 г. и номинировался на Локус.
Three Cups of Grief, by Starlight. 2015
Цикл «The Universe of Xuya» («Вселенная Сюйя»)
Переведено при поддержке группы "Литературный перевод". 2018 г.


Зелёный чай. Зелёный чай делают из пропаренных или слегка подсушенных чайных листьев. Заварка светлая, с приятным травяным вкусом. Перенастаивать нельзя, иначе чай становится горьким.
***

После похорон Куанг Ту ушел в свою каюту и сидел в одиночестве, пялясь невидящим взглядом на неторопливый балет роботов-уборщиков по крохотной комнатке − металлические стены уже сияли первозданной чистотой, все следы присутствия мамы и её многочисленных плакальщиков уже отскребли. Он отключился от общественной сети − невыносимо смотреть на краткие сводки о жизни мамы, бесконечные записи похоронной процессии, стотысячную толпу зевак на кладбище, которые собрались на прощальную церемонию, словно стервятники, пирующие на чужом горе. Они же не знали маму, их её смерть не затронула, а цена возложенным цветам та же, что и защите Парчового стража.
− Старший брат, я знаю, что ты здесь, − раздался голос за дверью. − Можно войти?
Ну конечно. Куанг Ту и не пошевелился.
− Я ведь сказал, что хочу побыть один.
Послышалось фырканье, похожее на усмешку.
− Хорошо. Если ты настаиваешь...
Его сестра, «Тигрица под баньяном» материализовалась на кухне и зависла над полированным столом с остатками утреннего чаепития. Конечно, это была не совсем она, она − Разум, заключенный в центральном отсеке космического корабля, слишком тяжелого, чтобы покинуть орбиту. Поэтому на планету она проецировала аватар − свою идеально визуализированную уменьшенную копию − изящную и четкую, с небольшим черным пятном в знак траура.
− Как это типично, − сказала она, паря в воздухе. − Нельзя просто так отгораживаться ото всех.
− Хочу и отгораживаюсь, − огрызнулся Куанг Ту, чувствуя себя так, будто ему снова восемь лет и он пытается переспорить сестру − впрочем, как всегда безуспешно. Как и другие разумные корабли, злилась она редко. То ли такими их конструировали в Императорских Цехах, то ли потому, что их жизнь исчислялась веками, а жизнь Куанг Ту (и мамы) − десятилетиями. Он решил было, что она и горевать не умеет, но что-то в ней изменилось − движения стали медленными и осторожными, словно она могла сломаться от чего угодно.
«Тигрица под баньяном» зависла над обеденным столом, глядя на роботов. Взломать их пара пустяков; в комнате нет ничего достойного защиты. Да и кто будет красть этих роботов?
Всё равно самое ценное у Куанг Ту уже забрали.
− Оставь меня в покое, − сказал он, но на самом деле этого не хотел. Не хотел сидеть в одиночестве, слушая тишину и клацанье по металлическому полу роботов, начисто лишенных человеческого тепла.
− Не желаешь поговорить об этом? − поинтересовалась «Тигрица под баньяном».
Не было нужды уточнять, о чем именно, и он не стал обижать её притворным непониманием.
− Какой в этом смысл?
− Побеседовать, − с противоестественной рассудочностью ответила она. − Это помогает. По крайней мере, мне так говорили.
В ушах Куанг Ту опять зазвучал голос Парчового стража. Неторопливый, размеренный тон, выражающий соболезнование его утрате, а затем хмурый взгляд и будто удар ножом в живот.
«Вы должны понять, что работа вашей матери была неоценимой...»
«Неординарные обстоятельства...»
Неспешная, высокопарная грамотная речь; витиеватые казенные слова, знакомые наизусть, − вот единственное извинение, которое выразило ему государство в сверхофициальных формулировках меморандумов и эдиктов.
− Она... − Куанг Ту сделал глубокий судорожный вдох − от горя или от гнева? − Я должен был получить её мем-импланты.
На сорок девятый день после похорон лаборатория извлечёт и законсервирует личность матери и её воспоминания, а потом она войдет в ряды заархивированных предков. Конечно, это будет не она, а всего лишь симуляция, призванная делиться знаниями и давать советы. Но хоть что-то. Хоть так заполнить ужасную пустоту в его жизни.
− Это было твоё право как старшего, − ответила «Тигрица под баньяном». Что-то в её тоне...
− Ты против? Хотела их себе?
Порой семьи разбивались и по менее существенным причинам.
− Разумеется, нет. − У сестры вырвался беспечный смешок. − Не говори глупости. Что мне с ними делать? Просто... − Она замялась, неуверенно раскачиваясь вправо-влево. − Тебе нужно что-то ещё. Кроме мамы.
− Ничего мне больше не нужно!
− Ты...
− Тебя тут не было, − сказал Куанг Ту.
Она улетала в рейсы, перевозила пассажиров между планетами империи Дай Вьет, прыгала из одного мира в другой, не задумываясь о прикованных к планетам людях. Она... она не видела, как из трясущихся рук мамы падает стакан и разбивается со звуком выстрела. Не переносила её каждый вечер в постель, отмечая развитие болезни по тому, как тело становится всё легче, а под туго натянутой кожей всё сильнее проступают ребра.
Мама почти до самого конца оставалась сама собой − сохраняла ясность ума и полностью сознавала, что происходит. Как будто с ней ничего не стряслось, она делала пометки в отчетах своей группы и отправляла инструкции на строящуюся космическую станцию. Было ли это благословением или проклятием? Куанг Ту не знал ответа и не был уверен, что хочет знать ужасную правду, которая расстроила бы его.
− Я была здесь. − Голос «Тигрицы под баньяном» звучал мягко и задумчиво. − В самом конце.
Закрыв глаза, Куанг Ту опять ощутил в воздухе антисептики, резкий аромат болеутоляющих и кислый запах тела, которое наконец не выдержало и сломалось.
− Прости. Была. Я не хотел...
− Знаю, что не хотел. − «Тигрица под баньяном», придвинувшись, коснулась его плеча, − призрачное, почти неуловимое дуновение, которое сопровождало его всё детство. −  Но тем не менее. Заботы о маме занимали всю твою жизнь. Ты можешь говорить, что просто выполнял сыновний долг; можешь говорить, что это пустяки. Но... теперь всё, братец. Всё кончено.
«Не кончено», − хотел он сказал, но слова сестры гулким эхом звенели в ушах. Он повернулся к алтарю, к голограмме мамы над подношением − чай с рисом, которыми покойная должна подкрепиться по пути через Преисподнюю. Видеоролики сменялись один за другим. Вот мама, беременная его сестрой; движения скованные и замедленные, как у всех, кто вынашивает Разум. Вот мама с Куанг Ту и «Тигрицей в баньяне» перед алтарем предков поминает годовщину дедушкиной смерти. Вот мама получает медаль Хоанг Мина из рук тогдашнего министра научных исследований. А вот ролик, снятый перед постановкой диагноза, когда мама уже начала слабеть и худеть, − она настаивает на том, чтобы вернуться в лабораторию, к своей рабочей группе и заброшенным исследованиям.
Он опять вспомнил Парчового стража и слова, от которых сдавило горло, будто удавкой палача. Как он посмел! Как они все посмели?
− Она вернулась домой. − Он не знал, как словами выразить царившее в его душе смятение. − К нам, к своей семье. В конце концов. Это ведь что-то значит?
«Тигрица под баньяном» ответила иронично:
− Разве императрица ухаживала за мамой, когда та по ночам просыпалась и, кашляя, выплевывала легкие?
Крамолой было даже подумать такое, не то что произнести вслух, хотя Парчовая стража посмотрела бы на это сквозь пальцы, учитывая их горе и негодование, а также всю пользу, которую приносила мама на службе императрице. По правде говоря, это мало кого из стражи волновало.
− Разве императрица сидела подле неё, когда она умерла?
Мама тогда цеплялась за его руку, в ее широко распахнутых глазах виднелась сетка кровеносных сосудов, и в них стоял страх.
− Я... дитя, прошу...
Он застыл и стоял так, пока за спиной не послышался шепот «Тигрицы под баньяном»:
− Огни Сайгона красные с зелёным, а фонари Ми Тхо блестят неярко... − Старинная колыбельная с Земли. Знакомый медленный, успокаивающий ритм, и Куанг Ту невольно начал подпевать.
− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...
Мама расслабилась, прижавшись к нему, а они пели до тех пор, пока... Куанг Ту так и не понял, когда она умерла, когда из глаз пропал блеск, а лицо разгладилось. Когда он поднимался от её смертного ложа, песня ещё звучала в его голове, а в мире образовалась огромная брешь, которую ничем не заполнить.
Потом, когда закончилось раскидывание ритуальных банкнот и в могилу бросили последнюю горсть земли, состоялся разговор с Парчовым стражем.
Парчовый страж был юным, с детским лицом и совершенно неопытным, но в его движениях уже сквозило высокомерие избранного. Он подошел к стоящему у могилы Куанг Ту, якобы выразить соболезнования, и произнес всего пару фраз, которых хватило, чтобы выдать его истинные цели и еще раз пошатнуть мир Куанг Ту.
«...Мем-импланты вашей матери перейдут профессору Туйет Хоа, которая больше всех достойна продолжать её исследования...»
Разумеется, империи требуется пища, нужно выращивать рис в космосе, получать лучшие и более стабильные урожаи, чтобы прокормить народ. Разумеется, Куанг Ту не хочет, чтобы люди голодали. Однако...
Испокон веков мем-импланты передавались от родителей к детям. Они были семейным достоянием, возможностью получать советы предков даже после их смерти. Когда мама умирала, его утешала мысль, что он не потеряет ее. Разве что ненадолго и не по-настоящему.
− Они забрали её у нас, − сказал Куанг Ту. − Уже в который раз. Теперь, когда она наконец-то должна принадлежать только нам... Когда она должна вернуться к семье...
«Тигрица под баньяном» не шелохнулась, но на стене возникла видеозапись похорон, которые транслировала общественная сеть. В маленьком помещении было мало места для всех, кто пришел отдать дань памяти; множество людей в полном молчании теснились в коридорах и нишах.
− Они тоже понесли утрату.
− А ты не горюешь?
Аватар качнулся из стороны в сторону, что означало пожатие плечами.
− Не так сильно, как ты. Я её помню, а никто из них нет.
Кроме Туйет Хоа.
Он знал Туйет Хоа, из года в год она навещала их на третий день Нового года, отдавая дань уважения учителю, и превращалась из недосягаемой взрослой в женщину не намного старше Куанг Ту и «Тигрицы под баньяном», хотя её неловкость в общении с ними осталась. Несомненно, в идеальном мире Туйет Хоа у мамы не было бы детей, чтобы ничто не отвлекало от работы.
− Нужно двигаться дальше, − мягко произнесла «Тигрица под баньяном», приблизившись к брату и вместе с ним глядя на алтарь.
Роботы собрались на кухне и начали готовить свежий чай, чтобы заменить три чашки на алтаре.
− Смирись с тем, что таков порядок вещей. Ты же знаешь, тебе всё компенсируют − предложат повышение, дадут премию. Вот увидишь − твоя карьера пойдет как по маслу.
Подачки или подкуп, плата за утрату того, что не имеет цены.
− Честная сделка, − с горечью заметил Куанг Ту. Они прекрасно знали ценность того, что переходит к Туйет Хоа.
− Разумеется, − ответила «Тигрица под баньяном». − Но ты попросту загубишь здоровье и карьеру, и ты же понимаешь, что мама бы этого не хотела.
Можно подумать... Хотя нет, он несправедлив. Мама могла отдаляться, с головой погружаясь в работу, но всегда находила время для детей. Воспитывала, играла с ними, рассказывала сказки о принцессах и рыбаках, о крепостях, исчезнувших за одну ночь; а позже они с Куанг Ту подолгу гуляли по садам Лазурных Драконов, с восхищением рассматривая сосну или журавля в небе и оживленно обсуждая будущую карьеру Куанг Ту в Министерстве труда.
− Нельзя чтобы всё пошло прахом, − сказала «Тигрица под баньяном». Прямо под её аватаром появились роботы с восхитительным чаем: ароматная зеленая жидкость в чашке с селадоновой глазурью, покрытой мелкими трещинками, словно яичная скорлупа.
Куанг Ту взял чашку, вдохнул приятный травяной аромат − маме понравится, даже на том свете.
− Знаю. − Он поставил чашку на алтарь. Ложь слетела с его губ столь же легко, как и последнее дыхание мамы.

Продолжение здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2415.html

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 3

Окончание повести.

− Они идут в Прайм, − сказала Кук. − Все данные транслируются в Прайм, и они исходят почти от всех кораблей на свалке.
− Не понимаю, − ответила Лан Нхен.
Она перетащила на корабль собственное оборудование, осторожно сдвигая терминалы, назначения которых не знала. Она не осмелилась приблизиться к центру, где техника Чужаков заняла всё место двоюродной бабушки, заслонив Разум и все кабели, которые соединяли её с кораблем.
На одном из экранов висела заставка: ночь на незнакомой планете − планете Чужаков, с обтекаемыми автолётами и роями роботов-помощников; широкие, безликие улицы засажены такими высокими и такими совершенными деревьями, что они могут быть только результатом долгой селекции.
− Её здесь нет, − сказала Кук.
− Не... − Лан Нхен хотела сказать, что не понимает, но тут до неё дошла истинная важность слов Кук. − Нет? Кук, она жива. Я вижу этот корабль, я слышу её вокруг...
− Да, да, − с легким нетерпением отозвалась Кук. − Но это... это что-то вроде бессознательных процессов, как дыхание во сне.
− Она спит?
− Нет. − Помолчав, Кук очень осторожно произнесла: − Кузина, я думаю, бабушка в Прайме. Передаваемые данные... они похожи на мыслительные процессы Разума, сильно сжатые и упакованные вместе. Возможно, на другом конце что-то распаковывает эти данные и посылает их... Р-р, я не знаю! Куда нужно, туда и посылает.
Лан Нхен удержалась от еще одного признания в невежестве и прибегла к банальности:
− В Прайме.
Это было чудовищно: Разум − любимый корабль, у которого есть семья, − усыпили, а потом пробудили где-то в другом месте, на незнакомой планете, среди чужой культуры, просто пересадили, как цветок или дерево... − Она в Прайме.
− На каком-нибудь терминале или её используют как источник энергии для чего-то, − мрачно сказала Кук.
− Зачем столько хлопот? − удивилась Лан Нхен. − Такие огромные затраты только затем, чтобы получить ещё один компьютер.
− Разве я знаю, что творится у Чужаков? − Лан Нхен представила, как Кук воздевает руки в своём обычном жесте. − Кузина, я просто говорю как есть.
В любом случае Чужаков − Галактическую Федерацию Объединенных Планет − очень трудно понять. Они потомки участников флота Исхода, который наткнулся на обособленную галактику. Десятилетия они прожили в изоляции, предоставленные сами себе. Они устроили у себя массовые этнические чистки, прежде чем вышли со своих родных планет и затеяли безжалостную конкуренцию за ресурсы и пригодные для обитания миры.
− Ладно, ладно. − Лан Нхен сделала медленный вдох, стараясь сосредоточиться на первоочередной проблеме. − Можешь пошагово объяснить, как оборвать передачу?
− Я бы на твоём месте сначала починила корабль, − фыркнула Кук.
Лан Нхен опустилась на колени перед оборудованием и уставилась на кабель, обвивший выступ корабля.
− Хорошо, приступим к тому, зачем пришли. Ты видишь?
Молчание; затем перед ней возникла голограмма Кук в полный рост. Хотя аватар был намечен лишь условно, двоюродная прабабушка всё равно передавала достаточно деталей, чтобы создать узнаваемый образ Кук.
− Мило, − сказала Лан Нхен.
− Ха-ха-ха, − ответила Кук. − Для трансляции подробностей не достаточно пропускной способности − надо экономить для детализации на твоей стороне.
Она подняла руку, показывая на самый дальний экран у стены.
− Отсоедини сначала его.
Это было медленно и мучительно. Кук указывала, и Лан Нхен, проверяя, отсоединяла и сдвигала. Дважды её пальцы оказывались слишком близко к кабелю, и рядом − чересчур близко − раздавался электрический треск.
Они двигались от стен к центру помещения, оставив гору оборудования напоследок. Первые попытки Кук привели к тому, что с жутким звуком выскочил какой-то кабель. Они подождали, но ничего не произошло.
− Похоже, мы что-то сожгли, − сказала Лан Нхен.
− Очень жаль. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет времени на осторожность. Может... полчаса до того, как включатся другие системы защиты. − Кук двинулась дальше, указывая на следующий маленький и широкий терминал: − Выруби вот этот.
Когда они закончили, Лан Нхен отступила, чтобы окинуть взглядом свою работу.
Центральный отсек вернул свой прежний вид: вместо оборудования Чужаков на месте Разума торчали знакомые выступы и острые органические иглы. Стало видно и саму Разум − она уютно покоилась в своей колыбели, обхватив системы управления кораблем, каждая из её бесчисленных рук занимала разъем. Огромная голова − шар неправильных очертаний, покрытый проводами и венами, − отражала огни. Выжженная отметина после атаки Чужаков была отчетливо видна: темная и продолговатая, она повредила пару вен и зацепила один из разъемов − он выгорел до чернильного цвета.
Лан Нхен выдохнула: она даже не сознавала, что перестала дышать.
− Ей повредили разъем.
− И поцарапали, но не убили − добавила Кук. − Как ты и говорила.
− Да, но...
Но одно дело снова и снова запускать симуляции атаки, всё время получая одни и те прогнозы; и совсем другое увидеть, что симуляции соответствуют правде и повреждение можно исправить.
− У тебя в сумке должен быть другой разъем. − сказала Кук. − Я расскажу, как его подключить.
Закончив, Лан Нхен отошла на шаг назад и стала смотреть на двоюродную бабушку, испытывая странное ощущение, что она вторглась без приглашения. Центральные отсеки Разумов были их цитаделью, местом, где они могли изменять реальность по своему желанию и выглядеть так, как им хотелось. Видеть двоюродную бабушку такой, без всяких прикрас... это тревожило сильнее, чем предполагала Лан Нхен.
− Что теперь? − спросила она Кук.
Даже без детального изображения Лан Нхен знала, что кузина улыбается.
− Теперь вознесём прародителям молитву о том, чтобы для её возвращения было достаточно прервать трансляцию.

***

Ещё одна ночь в Прайме. Кэтрин, задыхаясь, просыпается от цепких объятий ночного кошмара − на этот раз снились красные огни, и бегущий текст, и ощущение нарастающего холода в костях, холода настолько сильного, что казалось, она никогда не согреется, сколько бы одежды на себя ни напяливала.
Джоанны нет. Рядом, тихо посапывает во сне Джейсон, и Кэтрин внезапно затошнило, когда она вспомнила, что′ он ей сказал, как буднично он говорил о блокировании памяти, о том, что у неё украли дом и дали взамен новый. Она ждёт, что тошнота пройдет, ждёт, что всё устроится как обычно. Но неприятное ощущение не проходит.
Поэтому она встает, подходит к окну и смотрит на Прайм − широкие чистые улицы, ухоженные деревья, балет автолётов в ночи − мириады танцев, составляющих общество, которое держит её взаперти от рассвета до заката и всю ночь. Ей интересно, что сказала бы Джоанна, но, конечно, Джоанна больше никогда ничего не скажет. Джоанна ушла вдаль, в темноту.
Тошнота не желает уходить, она распространяется, пока всё тело не начинает казаться клеткой. Поначалу Кэтрин думает, что ощущение только в животе, но оно поднимается, пока руки и ноги тоже не становятся тяжёлыми и слишком маленькими, и вот уже любое движение даётся с трудом. Она поднимает руки, борясь с впечатлением, что эти отростки ей не принадлежат, и трогает лицо, ища знакомые черты, что-то, что привяжет её к реальности. Тяжесть распространяется, сдавливает грудь, становится трудно дышать − ребра трещат, а ноги делаются неподъёмными. Голова кружится, как перед обмороком, но милосердная темнота не снисходит.
− Кэтрин, − шепчет она. − Меня зовут Кэтрин.
На губах невольно возникает другое имя. Ми Чау. Имя, которым она назвала себя на языке вьетов − в краткое мгновение перед тем, как её разорвали лазеры, перед тем, как она погрузилась во мрак. Ми Чау, принцесса, которая невольно предала отца и свой народ и чья кровь превратилась в жемчужины на дне океана. Она пробует имя на вкус, и, похоже, отныне это единственное, что ей принадлежит.
Она вспоминает, как впервые очнулась в Прайме в странном теле, с трудом дыша, силясь понять, почему она такая маленькая, так далеко от звёзд, которые вели её через космос. Вспоминает, как словно призрак бродила по коридорам Заведения, пока её не сломило осознание того, что галактинцы сделали с ней, и она резала вены в ванной, глядя, как кровь неторопливо собирается в лужу у её ног, и думая только о побеге. Она вспоминает, как очнулась второй раз как Кэтрин, забыв всё.
Джоанна, Джоанна не выжила в своей второй жизни, и сейчас где-то в недрах Заведения у неё начинается третья: темнокожий ребенок, который ничем не выделяется среди других темнокожих детей, лишенный воспоминаний, не считая сумбурных обрывков.
Огни на улице не потускнели, но она видит звёзды над Праймом − яркие и чужие, собранные в незнакомые созвездия, и вдруг вспоминает, как они лежали вокруг неё и показывали путь от одной планеты к другой, как её охватил холод глубокого космоса, как только она погрузилась в него, чтобы лететь быстрее. Такой же холод сейчас держится в её костях − напоминание о том, что она должна быть больше, намного обширнее...
Звёзды повсюду, и на них накладываются лица двух женщин дай-вьетов, они настойчиво зовут её. Зовут вернуться в тело, изначально принадлежавшее ей, в объятия семьи.
− Сюда, сюда, − шепчут женщины, и их голоса перекрывают всё: дыхание Джейсона в спальне, гул автолётов, слабый запах чеснока из кухни. − Бабушка, сюда!
Она больше, чем это тело; больше, чем эти жизненные рамки, − она мысленно проникает в ангары и жилые отсеки, в люльки с капсулами. Она вспоминает семейные праздники, все поколения детей, гулявших в её коридорах, вспоминает прикосновения их рук к её металлическим стенам; как они смеялись, бегая наперегонки; приглушённые разговоры их матерей в центральном отсеке на Новый Год; прикосновение к её внешнему корпусу кисточки, которой рисовали ветку цветущего абрикоса на удачу...
− Кэтрин? − зовет сзади Джейсон.
Усилием воли она поворачивается, каким-то образом находя силы оставаться в сознании в этом маленьком, тесном теле одновременно с другим, большим. Он смотрит на неё, опираясь одной рукой на дверной косяк. Его лицо в звёздном свете полностью побледнело.
− Я вспоминаю, − шепчет она.
Он с мольбой протягивает руки.
− Кэтрин, пожалуйста. Не уходи.
Она знает, что Джейсон хочет как лучше. Всё, что он от неё скрывал, он скрывал из любви, чтобы она оставалась живой и счастливой, чтобы держать её рядом несмотря на всё, что должно было их разделять. И даже теперь мысль о его любви стала шипом в её сердце, последним сожалением, легким и печальным, против наплыва воспоминаний, но не таким уж несущественным.
Там, куда она идет, она никогда не будет одна. Не так, как было с Джейсоном, когда ей казалось, что кроме неё ничего в мире не имеет значения. У неё будет семья, толпа ожидающих её детей, тетушек и дядюшек, но ничего похожего на ничем не замутненное уединение, в котором они с Джейсоном делили всё и вся. У неё не будет другого такого возлюбленного − наивного, открытого и так сильно убежденного в том, что′ он хочет и на что он готов ради этого. В обществе дай-вьетов не может быть таких людей, как Джейсон, − которые не знают своего места, не умеют быть смиренными, принимать поражения и склоняться перед необходимостью.
Там, куда она идет, они никогда не будет одна, и всё равно будет страшно одинокой.
− Пожалуйста, − говорит Джейсон.
− Прости, − отвечает она. − Я вернусь...
Обещание ему, Джоанне, которая больше не может услышать её и узнать. Всё её существо расширяется, начинает испаряться, как вода, выплеснутая в костер, и в последний момент она обнаруживает, что тянется к Джейсону, в последний раз пытается к нему прикоснуться, в последний раз увидеть его лицо, хотя этим она разбивает собственное сердце, о существовании которого и не подозревала.
− Кэтрин.
Он с рыданием снова и снова шепчет её имя, и это то ложное имя, которое всё ещё цепляется к ней со своими горько-сладкими воспоминаниями, которое она забирает с собой, когда всё её существо раскрывается − и она улетает к ждущим звездам.

                                                                  Конец

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 2

Продолжение повести. Первая часть здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/1518.html

− Мне жаль, − сказал Джейсон Кэтрин. − Совет отклонил твой первый вариант будущей работы.
Кэтрин сидела в кресле очень прямо и старалась не обращать внимания на неудобную одежду − слишком открытую на груди, чересчур широкую в бедрах. Ей пришлось в спешном порядке подгонять штанины, когда они с Джоанной обнаружили, что портниха ошиблась с длиной.
− Понимаю, − ответила она, потому что больше сказать было нечего.
Джейсон сверлил взглядом металлическую поверхность стола, будто мог призвать назначение из ниоткуда. Кэтрин знала, что он желает добра, и, наверное, сам вызвался сказать ей лично, а не предоставил это какому-нибудь незнакомцу, которому на неё наплевать. Но в тот момент она не хотела, чтобы он напоминал о том, что работает на Совет в «Защите дай-вьетских беженцев» и тоже приложил руку, неважно в какой малой степени, к тому, что её пожелания отвергли.
Наконец Джейсон медленно и осторожно произнес слова, которые, без сомнения, повторял дюжину раз в день:
− Правительство проявляет большое внимание к выбору работы для беженцев. Твоё назначение на космическую станцию кажется... нецелесообразным.
Нецелесообразно. Кэтрин продолжала улыбаться, держать на лице маску, хотя было больно приподнимать уголки губ и щурить глаза, делая вид, что она довольна.
− Понимаю, − повторила она, зная, что бесполезно говорить что-то другое. − Спасибо, Джейсон.
Джейсон покраснел.
− Я пытался возражать, но...
− Знаю, − сказала Кэтрин.
Он был клерком, вот и всё, − молодой гражданский служащий в самом низу иерархии Совета. У него нет никакой возможности добиться того, что она желает, даже если он хочет ей угодить. В любом случае, ничего удивительного. После Мэри, Оливии и Джоанны...
− Знаешь что, − сказал Джейсон. − Давай встретимся вечером? Сходим куда-нибудь, чтобы всё забылось.
− Ты же знаешь, что всё не так просто, − ответила Кэтрин. Как будто ресторан или прогулка к водопаду или что ещё приятное имеет в виду Джейсон, может заставить её забыть.
− Да, но с Советом я ничего не могу поделать, − твердо произнес он. − Зато могу подарить приятный вечер.
Кэтрин заставила себя улыбнуться.
− Буду иметь в виду. Спасибо.
Когда она вышла через широкую арку из здания, в оконных стеклах сверкнуло солнце, и на короткий миг она перестала быть собой. Она смотрела на звездный свет, отражающийся в стеклянных панелях, на пожилую женщину, которая проводила рукой по стене и улыбалась с душераздирающей печалью... Кэтрин моргнула, и всё исчезло, осталось только чувство печали, тревоги, будто она упустила что-то важное.
Джоанна ждала ее на лестнице, сложив на груди руки, а её взгляд мог просверлить дыру в газоне.
− Что они тебе сказали?
Кэтрин пожала плечами, удивляясь, с каким трудом дается такой простой жест.
− Наверное, то же, что и тебе. Нецелесообразно.
Они все просили о таком назначении − о чём-нибудь, связанном с космосом: в обсерватории, на космической станции или, в случае Джоанны, прямо просились в команду тихоходного корабля. Всем отказывали примерно по одной и той же причине.
− Куда ты подашься? − спросила Джоанна.
Ее собственный измятый листок уже упокоился в ближайшем терминале по переработке. Она отправлялась на север, в Стил, на археологические раскопки.
Кэтрин пожала плечами с небрежностью, которой не ощущала. Им всегда было так легко под звездами, они всегда тосковали по космосу, жаждали быть ближе к родным планетам, висеть в невесомости без привязи; там, где их не будут оценивать и осуждать за то, что им недостаёт качеств, которые вообще не свойственны их народу.
− Я стану репортёром.
− Ты хотя бы не уедешь далеко, − заметила Джоанна с легкой обидой.
− Да.
Офис новостной компании находился в двух кварталах от Заведения.
− Уверена, что Джейсон приложил руку к твоему назначению, − сказала Джоанна.
− Он ничего об этом не говорил...
− Разумеется, он бы не сказал, − тихо фыркнула Джоанна. Её мало волновал Джейсон, но она знала, как много значит для Кэтрин его общество и насколько больше станет значить, если её с Кэтрин разделит целый континент. − Джейсон трезвонит о своих неудачах, потому что они его беспокоят. Вряд ли ты когда-нибудь услышишь от него об успехах, он боится прослыть хвастуном. − Выражение её лица изменилось, смягчившись. − Ты ему небезразлична, знаешь − по-настоящему. Тебе повезло в этом мире.
− Я знаю, − ответила Кэтрин, думая о прикосновениях его губ к своим; о его руках, обнимающих её, пока она не почувствует себя цельной. − Я знаю.
Повезло в этом мире − она и Джейсон, и её новая квартира, и насиженные места − недалеко от Заведения, хотя она на самом деле не уверена, было ли последнее благословением, хочет ли она помнить годы, когда наставница вбивала в них подобающее поведение: лишения, если они говорили не на идеальном галактическом; долгие часы мытья общежитских туалетов за малейший намек на недовольство едой; ночь, которую они провели голыми снаружи, на крепнущем холоде, потому что не могли  вспомнить, какой галактический президент колонизировал Долговременную Станцию.  − и как наставница нашла их, сбившихся в кучку, чтобы сохранить тепло и не заснуть, и отправила в карцер на пять часов, отругав за то, что они вели себя как дикие животные.
Кэтрин вдавила ногти в ладони, чтобы боль вернула ее в настоящее, на ступени центрального офиса Совета, увела от Заведения и всего, что оно для них означало.
− Мы свободны, − наконец сказала она. − Только это имеет значение.
− Мы никогда не будем свободны, − мрачно ответила Джоанна. − На твоих документах есть отметка «Заведение». И даже если бы её не было − ты правда веришь, что мы сольемся с остальными?
В Прайме, где дай-вьетов не привечали, не было никого, полностью похожего на воспитанниц Заведения. Никого с такими глазами, с таким цветом кожи − даже манера себя вести не полностью изменилась за годы обучения.
− Ты когда-нибудь думала... − Джоанна замолчала, будто размышляла над чем-то настолько значительном, что это невозможно облечь в слова.
− Думала о чём? − спросила Кэтрин.
Джоанна прикусила губу.
− Ты когда-нибудь думала, каково было бы остаться с родителями? С нашими настоящими родителями?
С родителями, которых они не помнили. Они проверяли − никто из детей Заведения не помнил ничего до появления здесь. Наставница говорила − это потому что их забрали слишком маленькими, и это к лучшему. Джоанна, конечно, предполагала что-то более зловещее − в Заведении с ними что-то сделали, чтобы держать послушными.
На мгновение Кэтрин подумала о жизни среди дай-вьетов − идиллический образ дружной семьи, как в голофильмах, − мираж, который разбился на куски о неопровержимую реальность видео с родами.
− Мы стали бы там племенными кобылами, − сказала она. − Ты видела...
− Сама знаю, что видела, − резко ответила Джоанна. − Но, может... − Она побледнела. − Может, это было бы не так уж плохо, в обмен на всё остальное.
Быть любимыми, пользоваться уважением, находиться на своем месте; иметь возможность смотреть на звёзды, не задаваясь вопросом, которая из них твой дом, и не мечтая вернуться в семью.
Кэтрин потерла живот, вспоминая видео и существо, которое выбралось из живота женщины, всё в металлических гранях и блестящих кристаллах, покрытое кровью матери, и на мгновение она будто сама стала той женщиной − парила над её телом, отделенная от оков плоти, и наблюдала, как в страданиях даёт жизнь. Это ощущение прошло, но Кэтрин по-прежнему чувствовала, что она распространилась, дальше, чем должна была быть, и смотрела на себя со стороны, на то, как проходит её жизнь, незначительная и бессмысленная, полностью ограниченная от начала до конца.
Может, Джоанна права. Может, это вообще было бы не так и плохо.

***

Корабль оказался меньше, чем ожидала Лан Нхен, − она судила по «Киноварной усадьбе», которая принадлежит к более старому поколению, а «Цитадель черепахи» при таких же технических возможностях гораздо меньше.

Со снаряжением на плечах Лан Нхен вышла из ангара в жилые отсеки. Она ожидала встретить хитроумные защитные системы вроде дронов, но здесь ничего не было. Только от стен исходило знакомое вязкое ощущение живого корабля − признак того, что заключенный здесь Разум ещё жив, но висит на волоске. Стены были голыми, без украшений, к которым Лан Нхен привыкла в «Киноварной усадьбе» − ни движущейся каллиграфии, ни сменяющихся космических пейзажей или цветов; тишину не оживляли фоновые мелодии цитры или другие звуки.
Она не могла тратить время попусту − Кук говорила, что у них два часа до того, как запустятся системы защиты и вручную будут активированы более мощные средства охраны, но Лан Нхен, не удержавшись, заглянула в один из жилых отсеков. Он тоже был пуст, на стенах отметины выстрелов. единственное цветное пятно − немного засохшей крови на кресле, напоминание о трагедии − поражении в бою, расправе с экипажем и транспортировке обломков на свалку. Засохшая кровь и на столе голограмма женщины, любимой матери или бабушки: простой покинутый портрет и никаких подношений или ладана − всё, что осталось от разрушенного алтаря прародительницы. Лан Нхен сплюнула на пол, чтобы отвадить злых духов, и вернулась в коридоры.
Она и вправду чувствовала себя здесь как в усыпальнице. Было такое однажды, когда старшая сестра взяла её с Кук провести ночь в семейной гробнице, и они почти не спали − не из-за чудовищ или чего-то подобного, а потому что всё пронизывали гнетущая тишина, запах ладана и погребальных подношений, напоминающих о том, что они тоже смертны.
Что Разумы тоже могут умереть − и спасательные операции бесполезны, − нет, нельзя так думать. С ней Кук, и вместе они...
Она уже давно не слышала Кук.
Лан Нхен настороженно остановилась: тихо не только на корабле, мёртвое молчание и в её системе связи. С тех пор... с тех пор, как она ступила на «Цитадель черепахи». Тогда она последний раз слышала кузину: спокойные указания насчет аварийной готовности, ворот ангара, что в итоге всё будет хорошо...
Она проверила связь. Похоже, исправно, но на всех частотах слышался только треск. Наконец она отыскала канал, который был забит меньше остальных.
− Кузина? Ты меня слышишь?
Шум на линии.
− Очень... плохо. − Голос Кук с трудом можно было узнать. − Здесь... какие-то... помехи...
− Знаю, − ответила Лан Нхен. − Шум на всех каналах.
Кук ответила не сразу, а когда заговорила, её голос словно стал ещё дальше − у неё опять появилась интересная проблема.
− Не... шум. Они передают... данные. Нужно...
И связь оборвалась. Лан Нхен перепробовала все частоты, пытаясь найти более чистый канал, но − ничего. Она подавила ругательство − несомненно, Кук найдет способ обойти любую блокировку Чужаков на корабле, но это крайне странно. Зачем передавать данные? Если чтобы заглушать связь предполагаемых злоумышленников, то это как-то несущественно − по крайней мере, на фоне защитных дронов и подобных им механизмов.
Она прошла по коридорам, поднялась по винтовой лестнице в центральный отсек − в ушах ничего, кроме треска, ритмичного напева, стирающего любую связную мысль. Но это лучше, чем тишина, чем ощущение, будто идешь под водой в затонувшем городе, чувство, что опоздала, что двоюродная бабушка уже мертва без надежды на восстановление, и всё, что можно сделать, − убить её раз и навсегда и избавить от страданий...
Она ни с того ни с сего вспомнила видео, в котором прабабушка, уютно устроившись, сидела в центральном отсеке. Это были первые годы жизни «Цитадели черепахи», ключевые моменты её детства, когда мать оставалась на борту и руководила взрослением Разума. Прабабушка рассказывала кораблю сказки, а «Цитадель черепахи» старалась изобразить слова в бегущем тексте на стенах, смеясь от удовольствия, если у неё получалось, − милая и юная, не ведающая о том, какой конец её ожидает.
В отличие от остального корабля в центральном отсеке было тесно − место Разума из конца в конец оказалось завалено оборудованием Чужаков. Лишь кое-где под ним проглядывал металл. Шипы и выступы корабля торчали под странными углами, на них блестела непонятная темная жидкость. Лан Нхен обошла место Разума вместе с нагроможденным на нём оборудованием Чужаков − скопление кабелей и незнакомых механизмов − похоже, понадобится некоторое время, чтобы в них разобраться.
На мониторах вокруг мелькали графики и диаграммы, показывая изменения параметров, которых Лан Нхен не понимала, − они выглядели как показатели жизненных функций, но непонятно каких.
Она поклонилась Разуму как младшая старшей − слегка, потому что не была уверена, видит ли её Разум. Подтверждения этому отсутствовали − как словесные, так и любые другие.
Её двоюродная бабушка здесь. Должна быть здесь.
− Кузина. − Голос Кук опять зазвучал в ушах − отчетливый и необычно взволнованный.
− Почему я так хорошо тебя слышу? − спросила Лан Нхен. − Потому что я в центральном отсеке?
− Вряд ли, − фыркнула Кук. − Как раз из центрального отсека транслируются все данные. Я просто нашла способ отфильтровать передачу на обеих сторонах. Интереснейшая задача...
− Сейчас не время, − ответила Лан Нхен. − Мне нужно, чтобы ты направляла ход реанимации...
− Нет, не нужно, − отозвалась Кук. − Сначала послушай, что я скажу.

***

Звонок раздался ночью: мужчина в униформе Совета спрашивал Кэтрин Джордж − как будто не знал, что перед экраном стоит именно она, растрепанная и бледная, в три часа утра.
− Да, это я, − сказала Кэтрин.
Она боролась с ночными кошмарами − всё чаще и чаще просыпалась среди ночи с воспоминаниями о том, что всё её тело было забрызгано кровью; что она беспомощно наблюдала за гибелью звезд; о треске и мгновении, когда она зависла одна в темноте, зная, что получила смертельный удар...
Мужчина говорил спокойно и бесстрастно. В Стиле произошел несчастный случай, непредвиденное прискорбное происшествие, и Совет приносит ей свои соболезнования − они извиняются за поздний звонок, но сочли необходимым сообщить...
− Понимаю, − ответила Кэтрин.
Она держалась неестественно прямо, помня о своем последнем столкновении с Советом − тогда Джейсон назвал её желание попасть в космос нецелесообразным. Когда они сказали, что Джоанна...
Джоанна.
Вскоре слова мужчины заскользили мимо неё, как вода по стеклу, − пустые утешения и соболезнования, а у неё словно вырвали сердце. Она боролась с рыданиями, с тошнотой, хотела повернуть время вспять, к прошлой неделе, когда Джейсон со смущенной улыбкой подарил ей веточку цветущего абрикоса; хотела вдохнуть пряный аромат лимонного кекса, который он испек для неё, снова увидеть, как он с напускным равнодушием ожидает, понравится ли ей угощение. Хотела оказаться в его крепких объятиях и услышать, что всё хорошо, что всё будет хорошо, что с Джоанной всё в порядке.
− Мы обзваниваем её подруг, − говорил мужчина, − и, поскольку, вы были очень близки...
− Понимаю, − произнесла Кэтрин. Конечно, до него не дошла ирония: в прошлый раз Совету − Джейсону − она ответила точно так же.
Мужчина прервал связь, и Кэтрин осталась одна. Она стояла посреди гостиной и боролась с захлестнувшими чувствами − смутно знакомым неприятным ощущением в животе, осознанием того, что она чужая среди галактинцев; что она здесь не по своему желанию и не может уйти; что её жизнь должна быть более значительной, более насыщенной, чем медленное постепенное умирание, чем тиражирование новостей, в которых нет ни малейшего её вклада, − и что жизнь Джоанны должна была быть более значительной...
Экран всё ещё мигал. Какое-то более раннее сообщение от Совета, которого она не видела? Но почему...
На ощупь в темноте она ввела команду восстановить сообщение. Пока оно обрабатывалось, экран ненадолго почернел, и затем Кэтрин увидела лицо Джоанны.
На мгновение − бесконечное, мучительное мгновение она с облегчением подумала, что произошла ошибка, что Джоанна жива, но тут же осознала свою глупость − это же не звонок, а просто послание из могилы.
Джоанна была бледной, такой бледной, что Кэтрин захотелось её обнять, соврать, как и раньше, что всё будет хорошо, − но она больше не произнесет этих слов, никогда.
− Прости, Кэтрин, − сказала Джоанна. Её голос дрожал, а под глазами залегли круги на пол-лица, отчего она выглядела как бледный кошмар из фильмов ужаса − призрак, неприкаянная душа, упырь, жаждущий человеческой плоти. − Я не могу, больше не могу. В Заведении было хорошо, но теперь становится хуже. Я просыпаюсь по ночам и чувствую себя больной − как будто всё хорошее ушло из мира, будто еда стала безвкусной, а я как привидение прозябаю день за днем, словно вся моя жизнь бессмысленна и лжива. Что бы они ни сделали в Заведении с нашими воспоминаниями, теперь это нарушилось. Я разрываюсь на части. Прости, но я этого больше не вынесу. Я... − Она на мгновение посмотрела мимо камеры и опять повернулась к Кэтрин. − Я должна уйти.
− Нет, − прошептала Кэтрин, но она ничего не могла изменить. Ничего не могла сделать.
− Ты всегда была самой сильной из нас, − сказала Джоанна. − Пожалуйста, помни об этом. Пожалуйста. Кэтрин.
Затем камера выключилась, в комнате повисла гнетущая тишина, и Кэтрин почувствовала, что плачет, хотя слез не осталось.
− Кэтрин? − сонным голосом позвал из спальни Джейсон. − Ещё слишком рано, чтобы проверять рабочую почту...
Работа. Любовь. Бессмысленно, как говорила Джоанна. Кэтрин подошла к огромному окну и стала смотреть на распростертый внизу город − могущественный Прайм, центр Галактической Федерации. Здания окутаны светом, по улицам проносятся автолёты, в центре очертания громады Парламента − гордое доказательство того, что Галактическая Федерация по-прежнему контролирует большую часть галактики.
Огней слишком много, чтобы увидеть звёзды, но Кэтрин всё равно могла их представить, всё равно чувствовала их притяжение − всё равно помнила, что одна из них была её домом.
«Ложь, − говорила Джоанна. − Сфабрикованная, чтобы удержать нас здесь».
− Кэтрин?
Джейсон остановился за её спиной, обняв одной рукой за плечи − неловкая нежность, как всегда, как в тот день, когда он предложил жить вместе, стоя на одной ноге и не глядя на Кэтрин.
− Джоанна умерла. Покончила с собой.
Она скорее почувствовала, чем увидела, что он застыл. Спустя некоторое время Джейсон произнес изменившимся голосом:
− Мне так жаль. Я знаю, как много она значила...
Он осёкся и тоже молча стоял, глядя на город внизу.
Ее охватило то же чувство, что и в детстве, когда она посыпалась по ночам, − смутное ощущение, что с миром что-то не так; что в тенях скрываются наблюдатели, выжидающие возможности её схватить; что она не совсем вернулась в свое тело; что рука Джейсона на её плече − просто прикосновение призрака; что для безопасности недостаточно даже его любви. Что мир вокруг неё распадается на части, снова и снова. Она сделала вдох, надеясь рассеять это ощущение. Конечно, это просто горе, усталость, но ощущение не проходило, и от этого её почти тошнило.
− Лучше бы нас убили, − сказала Кэтрин. − Это было бы милосерднее.
− Убили? − переспросил Джейсон с неподдельным удивлением.
− Когда нас забрали у родителей.
Джейсон немного помолчал. Затем произнес:
− Мы не убийцы. Ты что, считаешь нас чудовищами из сказок, которые убивают и сжигают всех, кто от них отличается? Конечно же, мы не такие.
В его тоне больше не было неуверенности или неловкости. Кэтрин будто прикоснулась к какому-то глубокому источнику, содрала часть кожи, под которой оказались первобытные рефлексы.
− Вы стерли нам память. − Она даже не пыталась сдержать горечь.
− Нам пришлось. − Джейсон покачал головой. − Иначе вас бы убили. Ты это знаешь.
− Как я могу тебе доверять?
«Посмотри на Джоанну, − хотела она сказать. − Посмотри на меня. Как ты можешь говорить, что оно того стоило?»
− Кэтрин... − устало произнес Джейсон. − Мы это уже проходили. Ты с ранних лет смотрела видеофильмы. Мы не задавались целью похитить у вас детство, и ни у кого другого тоже. Но если вас оставить... в неприкосновенности, бывают несчастные случаи. По недосмотру. Как с Джоанной.
− Как с Джоанной. − Теперь её голос дрожал, но Джейсон не шевелился, не делал ничего, чтобы успокоить её или обнять крепче. Наконец она повернулась, пристально посмотрела ему в лицо. Его пронизывал свет, вера, его взгляд был обращен в сторону, и всё его существо лучилось абсолютной убежденностью в своей правоте, в том, что они все правы, и похищенное детство − малая цена за то, чтобы стать галактинцем.
− В ход шло всё подряд. − Джейсон медленно и спокойно, как ребенку, объяснял текст, который они снова и снова проходили за годы совместной жизни, всегда возвращаясь к тому же чудовищному, непростительному выбору, который сделали за них. − Ножницы, ножи, разбитые бутылки. Вы резали вены, вешались, накачивались лекарствами... Нам пришлось... пришлось заблокировать вашу память, чтобы вы начали с чистого листа. 
− Пришлось. − Теперь её трясло, а он по-прежнему не понимал. Она по-прежнему не могла заставить его понять.
− Клянусь, Кэтрин. Это был единственный путь.
И она знала, всегда знала, что он говорит правду − не потому что прав, а потому что искренне не представляет для них иного будущего.
− Понимаю, − сказала она. Её не покидала тошнота, ощущение неправильного − отвращение к Джейсону, к жизни в ловушке, к тому, во что она превратилась или во что её превратили. − Понимаю.
− Думаешь, мне это нравится? − В его голосе звучала горечь. − Думаешь, мне теперь хорошо спится? Изо дня в день я ненавижу этот выбор, хотя не я его сделал. Каждый день я спрашиваю, мог ли Совет вделать что-то другое, принять другое решение, которое бы не отняло у тебя всё, чем ты была.
− Не всё, − ответила Кэтрин − медленно, осторожно. − Мы по-прежнему выглядим как дай-вьеты.
Джейсон поморщился, вид у него был неуверенный.
− Это твоё тело, Кэтрин. Разумеется, никто его у тебя не отнимет.
Разумеется. Вдруг, судя по неловкому виду Джейсона, Кэтрин поняла, что они могли и это изменить, так же легко, как исказили память. Сделать кожу светлее, исправить разрез глаз, помочь ей влиться в галактическое общество. Но они не сделали. До последнего стой на своём, сказала бы Джоанна.
− То есть изменить тело – это слишком, а вот украсть память – нормально?
Джейсон вздохнул и, отвернувшись к окну, стал смотреть на улицу.
− Нет, конечно, не нормально, и я сожалею. Но как еще мы могли сохранить вам жизнь?
− Может, мы не хотели жить.
− Не говори так, прошу. − Его голос изменился, в нём зазвучали страх и стремление защитить. − Кэтрин, все заслуживают жить. Особенно ты.
«Возможно, я − нет», − подумала она, но Джейсон крепко обнимал её, не давая уйти, − её якорь в квартире, в гостиной, в жизни.
− Ты не Джоанна, − сказал он. − Ты это знаешь.
«Самая сильная из нас», − говорила Джоанна. Кэтрин чувствовала себя не сильной, а хрупкой и плывущей по течению.
− Нет, − сказала она наконец. − Конечно же, нет.
− Идем, − произнес Джейсон. − Я приготовлю чай. Тебе это нужно, судя по твоему виду. На кухне и поговорим.
− Нет. − Она подняла голову − нашла в темноте его губы, впитывая его дыхание и тепло, чтобы заполнить пустоту внутри. − Вот что мне нужно.
− Уверена? − Джейсон казался нерешительным − милый, невинный и наивный − всё это в нем так притягивало Кэтрин. − Ты не в том состоянии, чтобы...
− Ш-ш-ш. − Она прижала пальцы к его губам, которые только что целовала. − Ш-ш-ш.
Позже, когда они закончили заниматься любовью, она, положив голову ему на руку, слушала неторопливое биение его сердца, как единственную отраду, и задавалась вопросом, как долго сможет противиться пустоте.

Продолжение следует...

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 1

Лан Нхен летит на кладбище космических кораблей, разбитых в сражении. Есть слабая надежда на то, что её двоюродная бабушка – Разум, одушевляющий корабль, − ещё жива. В то же время в центре Галактической Федерации ищет место в жизни Кэтрин, воспитанная врагами своего народа.
«Небьюла»-2013 в номинации «Короткая повесть».

Перевод выполнен при поддержке проекта «Литературный перевод». 2018 г.

Свалка космических кораблей находилась в изолированном участке Чужаков, одном из многочисленных белых пятен на межзвездных картах, не более и не менее интересном, чем соседние квадранты. Для большинства людей это была бы просто скучная часть длинного путешествия, которую корабли Разумов проскакивают, рассекая глубокий космос, а корабли Чужаков обходят на малой скорости, пока пассажиры спят в гибернационных камерах.

Только подобравшись ближе можно увидеть неуклюжие громады кораблей: отблески звездного света на металле, безупречно строгую красоту корпусов, хотя все они изуродованы и навсегда утратили способность двигаться. Это живые трупы, оставленные как напоминание о их поражении; наглое заявление Чужаков о своей военной мощи; напоминание о том, что их оружие способно сбить любой корабль Разума, за которым они погонятся.
На аппаратуре наблюдения «Киноварной усадьбы» корабли казались маленькими, как игрушечные модели или аватары, − Лан Нхен запросто уместила бы их на ладони и с такой же легкостью раздавила. По мере того как поле обзора аппаратуры двигалось, показывая один за другим корабли, одну за другой развалины, бесформенные груды сожженного и покореженного металла, вырванных механизмов, разбитых капсул и сломанных шаттлов, сердце Лан Нхен будто сжимал и раскалывал на куски ледяной кулак. Как подумаешь о Разумах внутри − мертвых или покалеченных, больше неспособных двигаться...
− Ее здесь нет, − проговорила она. На экране перед ней появлялось все больше и больше кораблей − груда трупов подавляла ее, вызывая жалость, горе и гнев.
− Терпение, дитя, − сказала «Киноварная усадьба». Как всегда, в голосе Разума звучало веселье − как-никак она прожила пять столетий и переживет Лан Нхен и ее детей настолько, что обращение «дитя» кажется ничтожным и неподходящим, чтобы выразить всю тьму поколений между ними. − Мы знали, что на это уйдет время.
− Она должна быть где-то с краю, − сказала Лан Нхен, прикусив губу.  Она должна там найтись, иначе спасательная миссия неизмеримо усложнится. − По словам Кук...
− Твоя кузина знает, что говорит, − ответила «Киноварная усадьба».
− Да, наверное.
Лан Нхен захотелось, чтобы Кук была здесь с ними, а не спала в своей каюте мирным сном младенца, но «Киноварная усадьба» заметила, что Кук нужно отдохнуть перед тем, что их ждет. Лан Нхен сдалась, уступив вышестоящему авторитету. Всё равно на Кук вполне можно было положиться в некоторых отношениях, пока дело не касалось коммуникабельности и умения вести переговоры. Зато в семье ей не было равных в технических вопросах, а её сеть контактов простиралась далеко в пространство Чужаков. Вот откуда они узнали о свалке...
− Там.
Датчики запищали, и на экране увеличилось изображение корабля на краю свалки, который казался даже меньше, чем громадины его сотоварищей. «Цитадель черепахи» принадлежала новейшему поколению кораблей, была по сравнению с предшественниками компактнее и маневреннее: разработанная для стремительных полетов и маневров, а не для перевозок, более изящная, чем любое другое произведение Имперского цеха. В отличие от других кораблей её нос и обшивка были декорированы, украшены многочисленными рисунками из старинных легенд и мифов, вплоть до дай вьетских со Старой Земли. Обшивку портил единственный след от выстрела − выжженная пробоина в одной из башен раскрашенной цитадели, покалечившая Разум, который одушевлял корабль.
− Это она, − сказала Лан Нхен. − Я ее где угодно узнала бы.
У «Киноварной усадьбы» хватило такта промолчать, хотя, конечно, она могла во мгновение ока сравнить конструкцию корабля с хранящимися в ее обширной базе.
− Значит, пора. Выпускать капсулу?
Внезапно ладони Лан Нхен стали скользкими от пота, а сердце в груди застучало в бешеном ритме, словно сошедшие с ума храмовые гонги.
− Да, наверное, пора.
По любым меркам их план был безумием. Проникнуть в пространство Чужаков, каким бы оно ни было уединенным, чтобы починить корабль, как бы легко он ни был поврежден...
Лан Нхен понаблюдала за «Цитаделью черепахи» − за изгибами корпуса, изящным откосом двигателей вдали от жилого отсека, выжженной отметиной в обшивке, похожей на пулевое ранение в груди. На носу тоже был небольшой рисунок, различимый только острым глазом: веточка цветущего абрикоса − символ удачи в новом году − её более тридцати лет назад вывела на корабле мать Лан Нхен как прощальный подарок двоюродной бабушке перед тем, как корабль отправился на своё последнее роковое задание.
Конечно, Лан Нхен бережно хранила в памяти каждую деталь корабля, каждый поворот коридоров внутри, каждый закуток, каждую впадинку и щель снаружи − знала их по изображениям. И даже до этого, до того, как в ее голове зародился план спасения, она стояла перед семейным алтарем, глядя на вращающуюся голограмму корабля, который был также её двоюродной бабушкой, и задавалась вопросом, как вообще можно бросить в беде Разум и поставить на нем крест.
Теперь она стала старше, достаточно взрослой, чтобы повидать такое, отчего стынет кровь; достаточно взрослой, чтобы замыслить собственное безрассудство и втянуть в него кузину и двоюродную прабабушку.
Определенно, взрослее. Возможно, мудрее, если им посчастливится выжить.

***

В Заведении о них рассказывали байки, да и в любом случае достаточно было только взглянуть на них − приземистые темные фигуры, особая манера щуриться при смехе. Были и другие подсказки: воспоминания, от которых Кэтрин просыпалась, тяжело дыша, сбитая с толку, и всматривалась в белые стены дортуара, пока не исчезали пульсирующие, спутанные образы, которые она не могла точно определить, и пока ее не убаюкивало дыхание множества спящих соседок. Необычные пристрастия в еде: тяга к рыбным соусам и ферментированному мясу. Неясное ощущение, что она не вписывается в коллектив, что общество давит на нее со всех сторон, − все это казалось ей бессмысленным.
Хотя должно было иметь смысл. Кэтрин забрали у дикарей ребёнком, как и её однокашниц, спасли от нищеты и опасностей, вывели на свет цивилизации − в белые стерильные комнаты и к пресной еде, в неловкие объятия, всегда казавшиеся фамильярными. Спасённая, как всегда говорила наставница, и её лицо преображалось, скулы резко обозначались на бледной коже. Попавшая в безопасность.
Кэтрин спрашивала, от чего она в безопасности. Поначалу они все спрашивали − все девочки в Заведении. Джоанна и Кэтрин были среди них самыми буйными.
Пока наставница не показала им видео.
Они все сидя за столами смотрели на экран в центре амфитеатра − в кои-то веки молча, не пихая друг дружку и не перешучиваясь. Даже Джоанна, которая всегда была первой язвой, ничего не говорила и не отрывалась от экрана.
На первом кадре была женщина, похожая на них, − меньше ростом и с более темной кожей, чем у галактинцев. Её огромный живот выступал, как опухоль из какого-нибудь фильма-катастрофы. Рядом стоял мужчина − судя по рассеянному взгляду, он что-то смотрел по сети через свои импланты, но вот женщина позвала его, держа руку на животе и морщась. В одно мгновение его взгляд стал осмысленным и отсутствующее выражение лица сменилось страхом.
За долю секунды до того, как наложилась звуковая дорожка с переводом, − на застывшее во времени мгновение слова и слоги сошлись вместе, зазвучали болезненно знакомо для Кэтрин, словно детские воспоминания, которые ей никогда не удавалось собрать по кусочкам, − краткие вспышки: новогодний фейерверк в замкнутом пространстве;, страх, что ее сожгут, нарушат способность её тела к исцелению... Затем это мгновение исчезло, как лопнувший шарик, потому что происходящее на экране приобрело самый страшный оборот.
Камера раскачивалась, стремительно двигаясь по пульсирующему коридору. Девочки слышали тяжелое дыхание женщины − она поскуливала как раненое животное, − а врач негромко подбадривал её.
− Она идет, − снова и снова шептала женщина, и врач кивал. Одной рукой он сжимал её плечо так сильно, что костяшки его пальцев стали цвета тусклой луны.
− Ты должна быть сильной, − сказал он. − Ханн, пожалуйста. Будь сильной ради меня. Это всё во благо Империи, да живет она десять тысяч лет. Будь сильной.
Видео оборвалось, затем − камера тряслась всё неистовее − в кадр стали вразброс попадать части тесного помещения с бегущим текстом на стене и множество других людей с одинаковым выражением страха на лицах; та женщина, лежа на спине, кричала от боли − при каждом рывке бедер у неё шла кровь. Камера переместилась к ёе ногам, где руки врача вытаскивали из темнеющего отверстия что-то гладкое и блестящее. Женщина закричала снова − и хлынула кровь, ещё больше крови, целые реки крови, которые невесть как помещались в её теле, а затем из неё вышло существо и стало очевидно, что, хотя оно выглядело как младенец с чересчур большой головой, для человека оно слишком угловатое и всё опутано проводами...
Затем изображение медленно потемнело, и на экране возникла та же женщина, уже обмытая врачами; существа − ребенка − нигде не было видно. Она смотрела в камеру, но отсутствующим взглядом, с уголка губ стекала слюна, а руки судорожно дергались.
Изображение опять потемнело, и опять появилась залитая светом комната, в которой, казалось, стало намного холоднее
− Вот так дай-вьеты рождают Разумы для своих космических кораблей, − сказала наставница в воцарившейся тишине. − Их помещают в матку женщины. Такая судьба была уготована всем вам. Каждой в этой комнате. − Она окинула взглядом всех девочек, задержавшись на Кэтрин и Джоанне, которые слыли в классе смутьянками. − Вот почему пришлось забрать вас, чтобы вы не стали племенными кобылами для мерзости.
«Мы», конечно, означает Совет − религиозных психов, как их называет Джоанна, − церковь избавителей, которые швыряют деньгами, финансируя спасение и обучение детей. Они считают священным любое живое существо от человека до насекомого (разумеется, девочкам было интересно, какое место отведено им в этой схеме).
Когда ученицы разлетелись, словно стайка воробьёв, Джоанна устроила во дворе заседание. Её глаза лихорадочно блестели.
− Они это подделали. Иначе никак. Придумали какое-то глупое объяснение, чтобы держать нас здесь в клетке. В смысле, зачем в наше время рожать естественным образом, если есть искусственные утробы?
Кэтрин, у которой всё ещё стояли перед глазами потеки крови на полу, содрогнулась.
− Наставница говорит, что они всё равно рожают сами. Они считают, что роды создают особую связь между Разумом и его матерью, но матери должны присутствовать и быть в сознании во время родов.
− Чепуха. − Джоанна покачала головой. − Даже близко не похоже на правду. Говорю же, это явно подделка.
− Выглядит по-настоящему. − Кэтрин вспомнила крики женщины; хлюпающий звук, с которым Разум вылез из её утробы; страх на лицах всех врачей. − Постановочный фильм не был бы таким... неприглядным.
Они видели художественные фильмы: глянцевые и ровные, с высокими мускулистыми актерами, красивыми элегантными актрисами, лишь с небольшой примесью искусственных дефектов, чтобы картина казалась правдоподобной. Девочки знали, как отличить их от остальных, потому что в Заведении умение отделять ложь от правды было жизненно важным.
− Готова поспорить, что они и такое могут подделать, − сказала Джоанна. − Они могут подделать что угодно, если захотят.
Но выражение её лица противоречило словам; даже она была потрясена. Даже она не верила, что они могут зайти так далеко.
− Не думаю, что это ложь, − подвела итог Кэтрин. − Не на этот раз.
И ей не надо было смотреть на лица остальных − и так ясно, что они тоже поверили, даже Джоанна со всей её враждебностью, и Кэтрин нутром почуяла, что это всё меняет.

***

Кук вышла на связь, когда капсула оторвалась от «Киноварной усадьбы», в душераздирающий момент, когда Лан Нхен перестала чувствовать гравитацию корабля, и уютную темноту капсулы сменили далекие очертания брошенных кораблей.
− Эй, кузина! Скучала по мне? − спросила Кук.
− Ага, я так по пожару скучаю. − Лан Нхен в последний раз проверила снаряжение − капсула была компактной, в кабину летчика с трудом втискиваешься, и Лан Нхен приходилось складывать все свои провода и устройства в закутки и щели суденышка, предназначенного лишь для аварийной эвакуации. Надо было попросить у «Киноварной усадьбы» обычный транспортный шаттл, но капсула меньше, ею легче управлять и в ней проще уклоняться от охраны кладбища.
− Ха-ха-ха, − сказала Кук без намека на веселье. − Между прочим, семья узнала, что мы делали.
− И?
Несколько лет назад это обескуражило бы Лан Нхен, а сейчас ей было всё равно. Она знала, что поступает правильно. Ни одна дочь-потомок не позволит члену семьи ржаветь на чужом кладбище. Если она не сможет спасти двоюродную бабушку, то хотя бы привезет её тело для подобающих похорон.
− Они решили, что мы следуем одному из безумных планов двоюродной прабабушки.
Лан Нхен фыркнула. Её руки порхали над приборной панелью, прокладывая к «Цитадели черепахи» курс, который позволит оставить запас тяги на случай непредвиденных маневров.
− Я не из тех, кто придумывает безумные планы, − рассеянно заметила по каналу связи «Киноварная усадьба». − Пусть этим занимается молодежь. Подожди... − Она исчезла из поля зрения. − Дитя, дроны летят.
Ну конечно. Вряд ли Чужаки оставили драгоценные военные трофеи без охраны.
− Где?
Лобовое стекло капсулы постепенно закрыл прозрачный слой, усыпанный светящимися точками − стремительно движущимся войском маленьких аппаратов со стрелочками, показывающими их кинематические характеристики и предположительные траектории. Лан Нхен еле сдержала ругательство.
− Ого сколько! Они действительно дорожат своими обломками.
Это не было вопросом, и ни Кук, ни «Киноварная усадьба» не стали отвечать.
− Защитные дроны, они патрулируют периметр, − сказала Кук. − Мы тебя проведём. Дай мне несколько секунд, я подключусь к системам двоюродной прабабушки.
Лан Нхен представила, как кузина лежит на животе в кровати на нижней палубе «Киноварной усадьбы». Когда Кук размышляет, у неё всегда такое выражение лица − наполовину озадаченное, наполовину сосредоточенное − пока она не примет решение. Эскадра дронов в лобовом стекле расползалась, они шли на Лан Нхен со всех сторон − великолепный балет, призванный ошеломить противника. И они этого добьются, если она не отреагирует достаточно быстро.
Её пальцы зависли над приборной панелью, а потом она приняла решение и ловким маневром увернулась от ближайшей группы.
− Кузина, как насчет поторопиться?
Кук не ответила. Демоны её побери, сейчас неподходящий момент для долгих раздумий! Лан Нхен заложила резкий вираж, пройдя на волосок от группы дронов. Те обогнали её и тут же развернулись назад, гораздо скорее, чем она ожидала. О прародители, они быстры, слишком быстры для кораблей на ионной тяге. Кук придется пересмотреть траекторию.
− Кузина, ты это видела?
− Да. − Голос Кук был далеким. − Уже приняла в расчет. Учитывая размеры дронов, похоже, что на них винтовые двигатели.
− Всё это чудесно... − Лан Нхен сыпя проклятиями, прокладывала путь через ещё две волны дронов. Капсула качалась от выстрелов. Пока она держит скорость, всё в порядке... Всё в порядке... − Но, заметь, мне плевать на технологии, особенно сейчас!
На экране появилась тонкая красная нить траектории, которая всю дорогу до «Цитадели черепахи» и ее скопления капсульных люлек извивалась и виляла, как хвост испуганной рыбы. Похоже, она была проложена через самую гущу дронов, хотя не это самое страшное.
− Кузина, − позвала Лан Нхен. − Наверное, у меня не получится...
Пределы допустимой погрешности были нулевыми − если она не впишется в какой-нибудь изгиб, инерция движения может не позволить войти в следующий.
− Это единственный путь, − бесстрастно ответила Кук. − Я буду пересматривать по мере движения, если двоюродная бабушка увидит брешь. Но на данный момент...
Лан Нхен на мгновение закрыла глаза, обращая их к Небесам, хотя сама сейчас находилась в небесах, и прошептала молитву прародителям, прося защиты. Вернувшись к экрану, она отправила капсулу в самое сердце вражеского роя. Руки летали над приборной панелью, машинально подправляя курс, − танец в гуще дронов: подойти, увернуться, прокладывая извилистый путь через пространство, которое отделяет её от «Цитадели черепахи». Она не сводила глаз с экрана, а пальцы стремительно стучали по панели, исправляя малейшие отклонения от заданной траектории за долю секунды до того, как погрешность курса станет значимой.
− Еще чуть-чуть. − В голосе Кук прозвучало едва заметное ободрение. − Давай, кузина, ты можешь...
Впереди уже маячила «Цитадель черепахи»: крепления для аварийных капсул обветшали от долгого бездействия, но уцелел ангар для приема шаттлов и капсул из космоса, его вход тонкой серой линией пересекал металлическую поверхность внизу корабля.
− Закрыто! − Лан Нхен тяжело дышала − она шла быстро, даже слишком быстро, разгоняя с пути дронов, как напуганных мышей, и если ангар не открыт... − Кузина!
Голос Кук на линии связи казался далеким и каким-то приглушенным.
− Мы же обсуждали. Обычно корабль переключается на аварийный режим, если он поврежден, и он должен открыться...
− А если не открылся? − спросила Лан Нхен. Корабль нависал над ней, закрывая почти весь обзор − уже достаточно близко, чтобы сосчитать капсульные люльки и рассмотреть выбоины на поверхности. Можно представить, каким жутким будет столкновение, если капсула Лан Нхен врежется в прочный корпус.
Кук промолчала, да ответа и не требовалось − обе знали, что случится, если это окажется правдой.
«Прародители, защитите меня, − снова и снова крутилось в голове Лан Нхен, когда на неё понеслись ворота ангара, по-прежнему закрытые. − Прародители, защитите меня»...
Ворота открылись, когда она приблизилась настолько, что рассмотрела на них изящную гравировку. Металлическая громада раздвинулась от центра, открывая проход, способный пропустить небольшое судно. Капсула Лан Нхен протиснулась внутрь; ворота закрылись, и в кабине воцарилась темнота. Капсула с толчком остановилась, и Лан Нхен дёрнулась, как разболтанная кукла.
Лан Нхен потребовалось некоторое время, чтобы унять дрожь, прежде чем она выбралась из капсулы и сделала первый неуверенный шаг на корабле.
Небольшой фонарь в скафандре освещал только бесконечные клубящиеся тени: ангар был достаточно просторным, чтобы вмещать корабли гораздо большего размера. Несомненно, тридцать лет назад он был полон, но Чужаки наверняка опустошили его, когда отбуксировали развалины корабля сюда.
− Я внутри, − прошептала она и отправилась сквозь мрак искать центральный отсек и Разум, который был её двоюродной бабушкой.

Продолжение следует

Майк Резник & Кен Лю. Плантималь

Пожилая одинокая пара, живущая на орбитальной станции, решает завести домашнее растение. Но питомец начинает вести себя не как растение...
Рассказ получил премию читателей журнала "Азимов", 2015.


Перевод Anahitta при поддержке проекта «Литературный перевод». 2017.

Плантималь Биология: клетка, образованная слиянием (цитоплазм) животной и растительной клеток [plant + animal].

 «Нелегко шестьдесят лет жить с чувством вины. Даже если ты принял правильное решение».
Спросите у меня. Я знаю.
− Это дроранская зевохватка? – интересуется Шерил. – Я смотрела про них фильм.
Она для устойчивости опирается руками на стол, наклоняясь над маленьким аквариумом, до середины наполненным водой. Мы не любим этого признавать, даже в мыслях, но нам обоим за сотню и мы никак не привыкнем к изменчивой силе тяжести на вращающейся космической станции.
Говорю первое, что приходит в голову:
– Я думал, они запрещенные.
Вот такое у меня чувство юмора.
– Возможно, на таких планетах, как Земля или Пеле, но здесь, возле Тихе IV, не так много запретов, – с легким самодовольством поясняет владелец питомника. – Наше правительство не лезет в жизнь граждан.
На воде плавают три овальных медно-красных листика. Из середины поднимается стебель в палец толщиной с шарообразным соцветием размером с кулак, узкие лепестки заканчиваются острыми шипами. Когда Шерил наклоняется ниже, цветок бросается к ней и захлопывается в дюйме от ее носа, а шипы вокруг цветочного зева смыкаются с тихим свистом.
– Какая прелесть! – хихикает Шерил. Она любит природу, но это уже чересчур.
– Я не смогу спокойно спать рядом с этой чертовой тварью, – говорю (ладно, ворчу) я...
Насколько надо отчаяться, чтобы тащиться от растения, которое может оттяпать лицо. Злость тут же улетучивается, потому что я понимаю: Шерил и правда отчаялась.
– Хорошо, Роберт. – Её голос звучит покорно, невыразительно из-за невидимой пропасти, что всегда лежит между нами. Она озирается. – А может, те прыгающие бобы Ропсто?
Она показывает на цветочный горшок, накрытый прозрачным стеклянным колоколом. Он стоит на столе рядом с зевохваткой. Внутри горстка бобов скачут вверх-вниз, будто блошиный цирк. Особо шустрые бобы время от времени звякают о стеклянный колпак.
– До чего мило! – восторгается она. – Звучит как стеклянная гармоника или китайские колокольчики.
– А для меня стучат как градины, – отвечаю я. – Что будет, когда они вырастут? Разобьют стекло?
– Могу продать вам террариум побольше, – говорит владелец. – Вы знаете, что существуют пять разновидностей прыгающих бобов Ропсто? У каждого вида своя форма правильного многогранника.
«Ну да, – думаю я. – Не хватало ещё чтобы инопланетные растения давали мне уроки геометрии».
Поворачиваюсь к Шерил, не в силах скрыть хмурый вид.
– Я думал, мы договорились, что никаких животных, только растения.
Стараюсь говорить любезно и рассудительно, но у меня не совсем получается.

– У меня нет никаких животных, – встревает хозяин питомника. У него хватает наглости говорить строить из себя оскорблённого. – Думаете, я не понимаю разницы? Все создания в «Плантималях Дэйва» признаны растениями, что подтверждено заключениями уважаемых ботаников и сертификатами.
Шерил вмешивается прежде, чем я успеваю высказать своё мнение об уважаемых ботаниках.
– Хорошо, – говорит она. – А есть что-нибудь... не такое шустрое? У нас тут на станции Шепард и правда очень тесная каюта.
Она хочет домашнего питомца, с которым будет носиться и которое ответит на её любовь. Я больше полувека не хотел ничего подобного. Поэтому мы сошлись на растениях.
Дэйв мгновение обдумывает, медленно обводя взглядом садок, и наконец показывает в угол.
– Посмотрите на это. Я достал его у экипажа исследовательского корабля с HD40207g.
Мы с Шерил подходим. Преимущество низкой гравитации в том, что она щадит мои суставы. Это одна из главных причин, почему мы сюда перебрались. Возможно, вдали от центральных систем доктора и медицинское обслуживание не так хороши, но нам хотя бы будет удобно.
Есть и ещё одно соображение: дешевизна. Мы не очень много отложили на пенсию.
В углу стоит маленький керамический горшок с белым песком. Наверху лежит бледно-голубой пузырь, состоящий из двух овальных долей, сплошь покрытых редкими неглубокими складками.
– Боже! – вырывается у меня. – Как мозг младенца!
Шерил будто каменеет, и до меня тут же доходит, что´ я ляпнул. Я не только желчный старик, я еще и тупица. В тысячный (или миллионный?) раз я задаюсь вопросом, почему она за все эти годы меня не бросила.
Через мгновение она расслабляется и наклоняется рассмотреть растение, но почти сразу отшатывается.
– Оно дышит! – изумленно шепчет она.
Половинки ритмично вздымаются и опадают, будто растение и правда дышит или у него внутри бьётся сердце.
– Нет. – Дэйв энергично мотает головой. – Оно просто перекачивает воздух и воду, что-то вроде фотосинтеза.
Подобные словечки могут отпугнуть обычного покупателя. Но только не Шерил.
– А что ещё про него известно? – Шерил не отводит от растения восхищенного взгляда.
Дэйв чешет затылок.
– Я знаю только то, что говорила исследовательская группа. Они нашли массу этих штуковин на той экзопланете, они покрывали её как пульсирующий ковер. Это детёныш – ну, по их меркам.
Конечно, я бы предпочел, чтобы он этого не говорил, но Шерил не реагирует. По крайней мере, не так, как я боялся.
– А взрослые выглядят так же, только крупнее? – спрашивает она.
– Ну, не совсем, – юлит он.
– Что вы имеете в виду?
– Они как... как растительная версия хамелеона, – наконец говорит он.
– Хамелеона? – переспрашивает Шерил.
– Понимаете, они подражатели. То, что вы видите, – их базовая форма. Если они растут рядом с другими растениями, со временем перенимают их форму. Это у них вроде маскировки.
Я опять чувствую укол вины. Это же Шерил, я ей обещал, а она, похоже, очарована растением-хамелеоном.
– Я достану орхидей из настоящего питомника через холл и посажу их рядом с ним, – говорю я. – Дышащая орхидея – это будет нечто особенное. – Я поворачиваюсь к Дэйву. – А оно не ядовитое, не цапает, не кусается и не плюется кислотой, как некоторые ваши образцы?
– Нет, насколько мне известно, – отвечает он.
Ну и скользкий тип.
– Мы его берём, – говорит Шерил.
Её глаза затуманиваются – интересно, из-за растения или из-за моего необдуманного комментария? Оно обязано быть растением. Я отпускал необдуманные комментарии дольше, чем живут две трети биологических видов во Вселенной, но они по-прежнему уязвляют Шерил так же сильно, как и всегда.
Когда мы выходим из магазина, неся горшок с детенышем плантималя, Шерил произносит:
– Я назову его Шеп в честь нашего нового дома.
Из иллюминатора в холле открывается вид на планету Шеппард. Она вращается внизу, – мозаика коричневого, голубого и белого. Мне не по душе идея давать имя растению, особенно такое, которое больше подошло бы пастушьему псу, но я киваю. Мы всегда друг с другом обходительны. (То есть она всегда обходительна, а я всегда стараюсь, но это не то же самое.)
Я неотрывно смотрю на планету. Она напоминает о нашем с Шерил авантюрном отпуске на Рангинуи, когда там только началась колонизация.
Разумеется, я об этом не говорю. Я и так сегодня ляпал много лишнего.

***

На мое сорокалетие Шерил преподнесла сюрприз – месяц отдыха на Рангинуи. До этого я не улетал от дома дальше Марса. Путешествие на Рангинуи было не в моем вкусе. Я предпочитал привычную еду, помещения с кондиционерами и прочими удобствами, возможность ходить в спортзал и докторов, которых знал многие годы. Приключения не для меня.
– Ну давай немного поживём! – ласково пожурила Шерил. – Нам уже стукнуло сорок, и когда у нас появятся дети, сорваться с места будет не так-то просто.
Разумный довод. Разговоры о пополнении в семье уже велись. По современным меркам мы считались ещё молодыми, но не хотели откладывать, пока нам не стукнет пятьдесят или даже больше и когда наконец добьёмся карьерных высот.
Как ни странно, поездка на Рангинуи мне понравилась. Конечно, причудливая местная рыба вкусом походила на склизкий йогурт, а к погоде пришлось привыкать (только там мне довелось попасть под град).
Но пейзажи поражали воображение. Тогда на Рангинуи жили всего миллиона два колонистов, и континенты по большей части оставались безлюдны. Полёты в крошечном двухместном катере над многими километрами девственных лесов – деревья с шестигранными стволами и темно-синей листвой, в поле зрения ни единого куска пластали или стекла – воодушевляли так, что не передать словами. Чёрт, я читал путеводители, они тоже не могли этого передать. А весь этот простор! На горизонте возвышаются горы со снежными шапками, и насколько хватает глаз – ни одной живой души, кроме нас с Шерил. А когда мы под лучами двух солнц посадили наш воздушный катер, вокруг прыгали стаи шестилапых чешуйчатых степных медведей.
Никогда этого не забуду. Эх, если бы о тех временах запомнилось только это!
Путешествие даже вернуло в наши отношения романтику. Я не сознавал, как постепенно в рутине дней, пусть даже удобной и безопасной, наши чувства не то чтобы остывали, но пропадала их спонтанность. Как же хорошо, когда за тонкой стенкой нет соседей.
В последний день отпуска, когда мы уже сели в прыжковый корабль, Шерил сказала, что беременна. Мы оба были в восторге. Конечно, это случилось раньше, чем мы планировали, но порой лучше не планировать всё подряд. Когда мы вернемся на Землю, у нас ещё останется масса времени, чтобы обустроить детскую и всё подготовить.
Наверное, вы помните из новостных выпусков, что произошло на обратном пути. Эта история время от времени ещё всплывает в документальных фильмах.
Из-за неисправности двигателя наш корабль, «Принцесса Южных небес», был вынужден выйти из гиперпространства. Поскольку маршрут на Рангинуи открылся недавно, маяков на пути было мало и маленький корабль не мог передать свои точные координаты. Поэтому пришлось ждать, пока нас засечет спасательное судно и отбуксирует обратно.
Это была одна из величайших катастроф в истории космического туризма. Мы дрейфовали семь месяцев. Команда и пассажиры героически берегли ресурсы и растягивали припасы, которые предназначались для двухнедельного перелета. Пришлось прибегать к повторной переработке, что сейчас звучит как легенды о заре космических путешествий, – возможно, это вызовет у вас отвращение. Но, что удивительно, почти никто не падал духом.
Я переживал, что Шерил не может обратиться в нормальную больницу. Но сама она относилась к этому намного спокойнее.
– Понимаешь, женщины раньше рожали без всяких врачей, – твердила она чуть не каждый день.
Это так. Но то были варварские времена.
– Со мной всё будет хорошо, – уверяла она. – Вот увидишь, нас спасут задолго до этого, а если нет – у нас на борту есть медробот.
Когда наконец появился спасательный корабль, Шерил до конца срока оставалась всего пара недель. Я никогда не был набожным, но в тот день благодарил богов всех миров и религий за чудо.
– Зато будет о чём рассказывать детям, – сказала Шерил, когда мы осторожно переходили из шаттла на спасательный корабль. Остальные пассажиры подбадривали нас, и она помахала им в ответ.
– Да, будет, – согласился я.
Я сохранил билеты на туристический космолет, чтобы приклеить их на первую страницу детского альбома.

***

Вдруг нас сильно встряхивает. Первая мысль: землетрясение, но я тут же вспоминаю, что мы ведь не на Земле и вообще ни на какой планете. Я подбираю с пола билеты вместе с другими разлетевшимися документами.
Начальник станции извиняется по громкой связи и объясняет, что толчок вызвал изношенный подшипник. Я усаживаюсь с бумагами в кресле. Теперь придётся всё перебирать и складывать по порядку обратно в папку.
Пока я этим занимаюсь, Шерил наклоняется над плантималем, чтобы проверить, не пострадал ли он от толчка. Затем размешивает в воде пакетик питательной смеси и опрыскивает растение.
– Надо же, как ты быстро растёшь! – воркует она. – Ну ты даёшь! Каким же ты станешь, когда вырастешь?
Она носится с ним как с котёнком.
– Я пошла в спортзал на Внешнем Кольце позаниматься при повышенной силе тяжести, – говорит Шерил. – Не забудешь через час дать Шепу второй пакет с питанием?
Я бормочу «да», и она уходит.
О чём Дэйв, владелец питомника, не озаботился упомянуть, так это о том, что с плантималем хлопот, как со щенком, а то и больше. Вдали от естественной среды обитания – а что может быть неестественнее орбитальной станции? – его нужно кормить и поливать по расписанию, пока не вырастет. Если бы я знал, что с ним будет столько возни, никогда не согласился бы его купить. Ну, пока Шерил не посмотрела бы на меня своими тёмно-карими глазами, в которых плескались шесть десятков лет боли. Тогда бы я, как обычно, сдался.
На сортировку бумаг уходит полчаса. Я ставлю документы обратно на полку к остальным папкам. Это последняя из упавших. (Да, я знаю, что всё это есть у меня и в компьютере. А если компьютер сдохнет? Когда-то я не слишком задумывался над тем, что вещи могут погибнуть, но это было давно.)
Я выпрямляюсь и окидываю взглядом комнату. Постороннему может показаться, что я скопидом – все открытые горизонтальные поверхности завалены кипами бумаг, безделушками и сувенирами. Шерил и я с трудом здесь протискиваемся. Ну и что! У меня свой порядок: там, в папке слева, счёт из ресторана, куда я пригласил Шерил на первое свидание; ниже на полке камешек – Шерил подобрала его на самой высокой горе Рангинуи; а там, на столе возле дивана, лежит открытка, которую по моей просьбе ей подписали коллеги, когда она вернулась к преподаванию.
Все эти символы нужны мне и Шерил, чтобы напоминать – наша жизнь продолжается, она не закончилась шестьдесят лет назад. Чёрт, временами я даже в это верю.
Здесь у нас только малая часть нашего земного имущества. Когда мы улетели с Земли, от большей части вещей пришлось избавиться. Я их будто от сердца отрывал. Все они хранили память, осязаемую связь с той жизнью, что мы прожили с Шерил.
Из цветочного горшка слышится бульканье. Оно звучит – даже подумать об этом не могу! – поразительно по-человечески.
Я подхожу к плантималю – он пульсирует чаще обычного. Дэйв говорил, это значит, что ему надо дать питательную смесь. Как чёртово растение может знает, что надо пошуметь, чтобы его покормили?
– Потерпи, – говорю я. – Знаю, знаю, что ты голодный. Сейчас приготовлю.
Я беру пакет с кормом и воду. Хорошо хоть плантималя не надо так часто кормить по ночам. Наверное, как и уверял Дэйв, оно приспособилось к нашим суточным биоритмам?
Точно так же готовят смесь младенцу.
Младенцу.
Я отбрасываю эту мысль.
Пока я опрыскиваю плантималя, его бульканье сменяется довольными звуками, очень похожими на отрыжку. У меня сжимается сердце, я стискиваю край стола, чтобы не упасть, дыхание перехватывает
Постояв так немного, я возвращаюсь в удобное кресло к телевизору. Пролистываю каналы, прислушиваясь к плантималю – не нужно ли ему ещё чего-нибудь.
Должен признать – с Шепом уйма хлопот, но он такой милый. Я мысленно поправляю: оно милое.
Я почему-то останавливаюсь на детской передаче с танцующей малышней и куклами. Крошечная каюта заполняется детским смехом, и мы с Шепом слушаем. На меня накатывают воспоминания о других детях в другое время и в другом месте.

***

Время от времени я слышал, как в других палатах родственники навещали молодых мам. За громким визгом детей раздавались наставления взрослых:
– Ш-ш-ш... Маме нужно отдохнуть.
– Осторожнее с новой сестренкой.
– Придерживай головку, помни, что надо придерживать головку!
Слышать эти счастливые голоса было пыткой. Я два дня не смыкая глаз курсировал в родильном доме между палатой Шерил и отделением интенсивной терапии новорожденных. Родители Шерил и мои всё уговаривали меня вздремнуть. Но я просто не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, меня будило воспоминание о первом взгляде на Джоуи. Во время родов я стоял возле Шерил и держал её за руку, поэтому увидел ребенка, только когда медсестры перенесли его на стол, чтобы измерить и перерезать пуповину. Медсестры держались как-то напряжённо, а врачи шептались.
Сначала я увидел прелестные маленькие ножки с чудесными крохотными пальчиками, подергивающиеся ручки с крепко сжатыми десятью пальцами – и только потом голову. Я никогда этого не забуду, хотя, видит Господь, старался.
Глаза как в старом мультфильме про инопланетян и выпуклая кошмарная хрень на макушке.
При виде сына меня сначала охватил ужас. Затем отвращение. А потом захотелось бежать из палаты без оглядки, и никто не знает, как я был близок к тому, чтобы уступить этому порыву.
Я ненавидел себя.
В голове снова и снова прокручивались слова врача:
– Мистер Карр, у вашего сына анэнцефалия. Мне жаль.
Остальная часть её речи потерялась в тумане, я помню лишь обрывки:
– ...нервная трубка не закрылась... коры головного мозга нет... мы не знаем, почему так происходит... сейчас это такая редкость... обычно выявляется при пренатальном скрининге на начальных стадиях, и можно принять решение... разум отсутствует полностью... может, несколько дней или даже часов...
– Почему мне не показывают моего малыша? – всё сильнее волновалась Шерил. – Что с ним не так?
К ней привели врача всё рассказать. Потом, когда персонал покинул палату, чтобы оставить нас вдвоём, мы стиснули друг друга как утопающие. И разрыдались, не в силах остановиться. Потом Шерил позвала медсестру.
– Я хочу его увидеть.
Она говорила твёрдо, чеканя каждое слово.
Медсестра с Шерил пристально посмотрели друг другу в глаза. Медсестра кивнула и вышла.
Джоуи вкатили и подали матери. Она осторожно взяла его. Ему надели шлем, чтобы защитить обнаженные ткани черепа. Его глаза были закрыты, он казался таким крошечным.
Я посмотрел на Шерил. В ее глазах не было ни ужаса, ни отвращения.
– Он дышит, – сказала она.
Она говорила спокойно. Я понимал, чего ей это стоило, но она не дала врачам повода унести ребенка.
– Функций ствола мозга достаточно, чтобы регулировать сердцебиение и дыхание, – сказала врач и очень мягко добавила: – Он ничего не чувствует. Никакой боли. Он не страдает.
– Мой сын жив, – решительно заявила Шерил.
Врач промолчала.
– Мой сын жив! – повторила Шерил.

***

– Только взгляни на Шепа! – зовет Шерил. – Он такой оживленный!
Я плетусь в гостиную. Хочется кофе.
Взволнованная Шерил кивает на плантималя. Я смотрю и ахаю.
За ночь его пульсирующие доли треснули, как яичная скорлупа, и из них вылупилось создание сантиметров двадцать длиной: две голубоватые ручки с десятью крохотными бледно-зелеными пальчиками и две голубоватые ножки с десятью пальчиками, а сверху маленькая зелёная голова с едва намеченным носом, ртом, ушами, копна мягких похожих на траву волос и пара ещё не прорезавшихся глаз.
– Это чудо! – с благоговением говорит Шерил.
Вспоминаю, что говорил Дэйв: «Если они растут рядом с другими растениями, со временем перенимают их форму».
Другие растения – это мы.
Грудь Шепа вздымается и опадает, как это было и с его долями. Ручки и ножки подергиваются, а головка поворачивается из стороны в сторону.
Я выхожу из гостиной, прежде чем Шерил успевает что-нибудь сказать.

***

Мы уселись, и больничный юрист закрыл дверь. Неспроста прислали его, а не доктора.
– Мистер и миссис Карр, буду откровенен. С точки зрения закона больница не обязана поддерживать жизнь вашего сына.
– Конечно же обязана, – возразила Шерил. – Мой сын дышит и шевелится, если к нему прикоснуться.
– Это непроизвольные рефлексы. Юридическое определение смерти подразумевает необратимое прекращение высших мозговых функций – основы личности. А у вашего сына никогда не было и не будет высших мозговых функций.
Я знал, что он прав. Определение, которое он процитировал, было из громкого дела, что рассматривалось пару десятилетий назад в Высшем Всемирном Суде по правам человека. Вроде того, что никто не обязан поддерживать жизнь у пациентов в необратимом вегетативном состоянии. Дефицит ресурсов и общественная необходимость изменить формулировку смерти мозга на более гуманную и всё такое. В те годы по этому вопросу велись долгие дебаты, но потом люди согласились.
– Да как вы смеете говорить, что мой сын не личность! – ощетинилась Шерил. – Он улыбается, если погладить его по лицу.
Юрист сложил руки на груди. Я видел, как ему не нравится этот разговор. Думаю, он старался сделать всё как положено. Я сам всегда поступаю так же.
– Врачи говорят, что у Джоуи полностью отсутствуют слух, зрение, обоняние и осязание. Он не может испытывать никаких эмоций. У него нет и никогда не было сознания.
– Значит, врачи ошибаются.
– Могу сослаться на исследования. Медики сходятся на том, что это непоправимо.
– Зачем мне исследования, если я вижу его собственными глазами. Он понимает, кто я! Он реагирует, когда я ему пою.
Юрист посмотрел на неё не без сочувствия.
– А вам не кажется, что вы видите то, что хотите видеть?
Шерил промолчала.
Я вспомнил, как держал Джоуи. Отвечал ли он на мою ласку? Как я его воспринимал – маленькой личностью или просто комком плоти? Честно говоря, не знаю. Я совсем запутался. Я не знал, люблю ли я своего сына, могу ли вообще его полюбить.
– Наш персонал работает денно и нощно, мистер Карр. Мы не можем вечно поддерживать жизнь вашего сына. На нашем попечении есть и другие дети. Когда приходится выбирать между живыми детьми и безнадёжными, мы должны следовать правилам. Их не просто так придумали.
Лицо Шерил ожесточилось.
– Мы подадим в суд и получим предписание.
Юрист вздохнул. Интересно, есть ли у него дети. Интересно, любит ли он их. Интересно, трудно ли любить нормального ребенка.
– Поступайте как считаете должным.
«Я должен любить своего сына, – подумал я. – Должен».

***

– Говорю же вам, это растение! – вскипает Дэйв. – Это даже не обсуждается.
– Тогда почему он ведёт себя как ребёнок? – говорю я. – Почему?
– Смотрите, вот отчёт ботаников. Они препарировали целую кучу образцов. Никаких признаков нервной системы. Плантималь ничего не чувствует. Когда одного посадили рядом с пшеницей, он вырос похожим на пшеницу. Когда другого посадили вблизи стаи кур, выросло что-то вроде курицы с корнями. Но всё это лишь адаптивные, подражательные, непроизвольные реакции. Всего лишь проклятая мимикрия!
Я читаю отчёт. Дэйв говорит правду.
– Больше не буду их привозить, уж поверьте, – заявляет Дэйв. – Они же всех покупателей распугают. И хана бизнесу.

***

Суд наложил временный запрет, пока иск находится на рассмотрении.
Персонал больницы держался со мной и Шерил вежливо, но я чувствовал, что они скрывают раздражение. Мы наносили урон их бюджету – не только потому, что занимали место, им ещё и пришлось тратиться на тяжбу, которую мы наверняка проиграем. А может, из-за нас другие дети не получают должного ухода? Не сомневаюсь, что нас считали эгоистами.
И я готов был с ними согласиться.
Пока я кормил Джоуи, Шерил напевала ему. Разговаривала с ним, целовала, обтирала губкой.
Но никогда подолгу. Он все время был слабым, его сразу обратно подключали к системам жизнеобеспечения и накачивали лекарствами.
Наша с Шерил жизнь будто замерла. Этот период единственный, от которого у меня не осталось никаких сувениров. Да и что я мог бы хранить? Счёт из больницы? Судебный иск? Белое одеяло, которое напоминало бы о ночах в больнице, запахе антисептиков и постоянном пиканьи приборов?
– Я читала, что это могло случиться из-за какой-нибудь еды, – сказала Шерил и устало добавила: – Зря я пробовала столько всего на Рангинуи.
Неважно, что я ей ответил. Я понимал, что так и не смогу её переубедить. Если вина пустила корни, её невозможно вырвать.
Потом Шерил тоже заболела, и мне пришлось самому ухаживать за Джоуи.
Держа ребенка, я всё время боялся, что прикрепленный к его груди маленький монитор в любой момент запищит. Я старался не спать и, чтобы отвлечься, рассказывал Джоуи сказки моего отца и напевал песни моей матери, которые слышал в детстве, целовал его. Правда, целовал, чтобы не уснуть.
Тогда я наконец полюбил своего сына, увидел в нём личность. Вынужденная близость, его полная зависимость от меня сломали мои сомнения и отвращение. Я всматривался в его лицо, и уродливые черты больше не пугали меня. Я видел, что у него подбородок Шерил и мой изгиб губ. Он был похож на меня и похож на Шерил. Он был нашим сыном.
И да, он реагировал, когда я касался губами его лица. Да, он улыбался, когда я раскачивал его по широкой дуге, стараясь развлечь и успокоить физическими ощущениями смены ускорения и силы тяжести. И да, я считал, что он способен что-то чувствовать, даже если не может видеть и слышать. Я наконец понял, что Шерил права... но она ведь всегда была мудрее.
Измученный, дошедший до исступления, я начал приставать к врачам с безумными вопросами. Насколько безумными? Ну, например:
– Почему бы не клонировать моему сыну мозг из его собственных клеток? Вы же можете клонировать сердце и легкие.
– Мистер Карр, мы не умеем этого делать. И не исключено, что никогда не научимся.
Наверное, я вспомнил что-то из научной фантастики, но какого черта! Мы достигли звёзд и совершили миллион других открытий, мы живем в научно-фантастическом будущем, так почему не можем фантастику сделать былью?
Когда Шерил поправилась, мы опять поровну распределили родительские обязанности, и я как будто очнулся от грёз. Мой сын на самом деле реагировал? Это не игра моего уставшего воображения? Вправе ли я игнорировать заключения специалистов и ученых, тщательно составленные правила и считать, что мне лучше знать?
Хотелось бы, я на это надеялся, но на самом деле у меня не было ответа.

***

Шеп растет и меняется не по дням, а по часам.
Теперь он размером с годовалого ребенка и вырос из своего горшка. Мы с Шерил купили ему новый, побольше, и пересадили его. Пока мы это делали, он хихикал – правда хихикал.
Шерил учит его говорить.
– Скажи «мама», – повторяет она, сидя перед плантималем. Она окружила его цветными игрушками и бутылочками питательной смеси.
Теперь у нас в каюте так много детских игрушек, что невозможно пройти, не свалив кипу бумаг и не опрокинув какой-нибудь сувенир. Сегодня утром я разбил блюдце, которое мы купили с Шерил, когда воссоединились после краткого и ужасно безрадостного разрыва более чем полвека назад.
Места почти не осталось. Если Шеп продолжит расти, придется выбрасывать частицы нашей совместной жизни.
Я изо всех сил стараюсь не замечать плантималя. «Он просто подражает. У него нет нервов». Когда Шерил его ласкает, он шевелит ручками и ножками.
Когда Шерил его целует, ручки и ножки двигаются так, что это удивительно напоминает радость.
– Са-са.
Голос скрипучий и резкий. Такой звук, будто трутся друг о друга два шершавых листа. Но ритм совершенно ясен.
«Скажи „мама“».
Я поднимаю голову – у Шерил по щекам текут слёзы.
Мне здесь душно. Я выхожу из квартиры и иду куда глаза глядят.

***

– Ваша апелляция отклонена, – сказала наш адвокат.
Уставшая Шерил спала. Джоуи лежал в колыбели, и в тот момент его жизненные показатели были стабильны.
– Как же так? – спросил я. – И нет других возможностей?
Я толком не знаю, что испытывал. Меня не отпускала усталость, чувства притупились. Хотя появилось какое-то новое ощущение, которое я не мог определить.
– Ну, есть кое-что. Мы можем подать прошение о повторном слушании, а если это не поможет, то прошение о повторном слушании в полном составе. А если и здесь потерпим неудачу, то можно обратиться к суду высшей инстанции. Мы ещё не исчерпали все возможности.
Зато подходили к концу наши средства. Мы потратили пенсионные накопления, заложили дом и все будущие доходы и социальные пособия. И все равно оставались должны юридической фирме и больнице. Адвокат не сказала, каковы наши шансы на успех, но после каждой апелляции я понимал, что вероятность выиграть дело уменьшается.
Да и хотел ли я этой победы? Провести остаток жизни, заботясь о Джоуи, ребёнке, который, по словам врачей, никогда не будет ничего чувствовать?
И вдруг я понял, что это за новое ощущение: облегчение.
– Когда моя жена проснется, – произнес я, – скажите ей, что у нас не осталось возможностей.
– Я так не могу. Это... – Адвокат поискала нужное слово. – Неэтично.
– Неэтично поддерживать у Шерил напрасную надежду, – возразил я. Не знаю, кого я больше старался убедить, – её или самого себя. Облегчение нарастало, как свет в конце тоннеля. – Умоляю вас. У нас ничего не осталось.
Я отбросил все сомнения.
– У нас с Шерил ещё есть надежда на совместное будущее, – продолжал я. – Но жена никогда не сдастся. Вы это знаете. Мой сын мёртв, он всегда был мёртв.
Адвокат посмотрела на меня, посмотрела на спящую Шерил, окинула взглядом беспорядок в палате, ставшей нашим домом. На Джоуи в колыбели она не смотрела.
И наконец кивнула.

***

Я задерживаюсь заполночь по времени станции. Гуляю по внешнему кольцу, стараясь устать так, чтобы подавить нахлынувшие воспоминания шестидесятилетней давности. Почему так трудно запомнить что-то нужное, но не выходит из головы то, что хочется забыть, что полжизни отчаянно пытаешься забыть?
Я захожу в бар. Это место с громкой музыкой и сверкающими экранами не предназначено для людей моего возраста. Но у меня есть деньги, и четыре или пять порций выпивки притупляют разум настолько, что это похоже на забвение.
Пол уходит из-под ног, и у меня мелькает мысль, что я перебрал, но тут замечаю, что все вокруг тоже падают. Огни и экраны погасли, воцарилась полная темнота.
Всеобщая неразбериха. Крики.
Загорается аварийный свет, с треском оживает система оповещения.
– Говорит начальник станции. Просим прощения. Похоже, вышли из строя несколько двигателей. Такова жизнь на краю света. Не надо паниковать, мы теряем высоту очень медленно. Мы всё исправим, как только из центра пришлют следующую транспортную колонну. Но на всякий случай вынужден попросить сбросить часть вещей, чтобы уменьшить нашу массу. К завтрашнему утру каждый должен отобрать двадцать процентов массы своих вещей для сброса. Касается всех без исключения.
Чувствуя себя в западне, я пробираюсь домой по коридорам, вокруг гудят озадаченные и сердитые голоса. Мы хотели провести на станции Шеппард свои золотые годы, но извращённое чувство юмора Вселенной не изменилось со времен Рангинуи.
– Где ты был? – спрашивает Шерил, когда я вваливаюсь в каюту.
– Надо отобрать вещи, которые выбросим утром.
– Да, я слышала, – отвечает она. – Это передавали повсюду.
Я осматриваю комнату. Всё здесь хранит память, напоминает о событиях, которые хочется помнить, и удерживает от нежеланных воспоминаний. Вот голография, на которой мы с Шерил ныряем на Большом Барьерном Рифе; награда Шерил за сорок лет блестящего преподавания; билет на первый спектакль, на который мы сходили, когда... наконец расплатились с долгами.
Как я могу выбирать, что из них выбросить?
Шерил зевает.
– Присмотришь за Шепом, пока я немного вздремну? Он отказывается спать. Наверное, скучает по тебе.
На пороге спальни она оборачивается:
– Я через пару часов встану и помогу определиться, что выбросить. – Она улыбается. – Я всегда говорила, что у нас слишком много барахла.
И она оставляет меня с Шепом одного. С Шепом и воспоминаниями.
Я подхожу к плантималю. Он подскакивает вверх-вниз и лепечет:
– Та-та.
«Никаких признаков нервной системы». Ну и бадья. Интересно, на сколько потянет? А если добавить ещё и все игрушки и детские вещички, которые купила ему Шерил?
«Оно ничего не чувствует».
Я представляю, как несу его к шлюзу, пока Шерил спит. Шеп поворачивается ко мне и машет ручками. «Всё это лишь адаптивные, подражательные, непроизвольные реакции». Я глажу плантималя и как-то понимаю, понимаю – этот трепет означает, что ему приятно. Я беру бутылочку с кормом, и Шеп тянется к моей руке. Я не сомневаюсь, что он радуется в предвкушении еды.
«Может, я вижу то, что хочу видеть?»
Начальник станции установил правила. Правила, которые необходимо соблюдать.
– Прости, – говорю я и убираю бутылочку.
Наклоняюсь, чтобы поднять горшок. Я должен избавиться от него сейчас, прежде, чем проснется Шерил, прежде, чем мне придется потерять всё, что мы так старались запомнить: нашу совместную жизнь.
– Си а-а-а-а о-о-о-о, – произносит Шеп, его губы из листьев шуршат друг о друга. Ритм знакомый, напоминает что-то, что Шерил раньше повторяла часто, а теперь почти перестала.
За спиной раздается голос Шерил:
– Так он говорит «Я тебя люблю».

***

Шерил восприняла новость лучше, чем я ожидал. Она просто уселась с Джоуи на руках, когда медсестра отсоединила проводки от системы жизнеобеспечения и оставила нас одних.
– Тебе надо поесть, – сказал я.
– Потом, – отозвалась она.
Я сел рядом, не желая прикасаться к сыну. Я ненавидел себя. Ненавидел облегчение, которое испытывал. Почти эйфорию. Я был чудовищем.
«Так и надо было сделать с самого начала, – сказал я себе. – Мы были эгоистичны. А теперь поступаем правильно. Разумно».
Джоуи судорожно задергал руками. Такое с ним часто бывало. Обычно мы звали медсестру, но не в этот раз. Больше нет.
– Можешь его подержать? – спросила Шерил. – Он обычно успокаивается у тебя на руках.
Я подумал, что если мы проверим это научными методами, то вряд ли найдем доказательства. Но вслух не сказал и протянул руки.
Дрожащее тело затрепетало, прижимаясь к моей груди, моим рукам и плечам. Затем движения ослабели, и Джоуи затих. Из его горла вырвалось хриплое дыхание.
Я опустил голову и поцеловал малыша. Сделал ли я это по собственному порыву или из-за Шерил? Даже сейчас, спустя столько времени, я не знаю.
Левая рука Джоуи поднялась, кулачок сжался, а затем рука обмякла. Я никогда не видел, чтобы он раньше так делал.
– Так он говорит «Я тебя люблю». – произнесла Шерил.

***

Я осторожно ставлю горшок на место.
Я не плакал так много лет. Меня будто прорвало. Моё тело сотрясают рыдания и нечем дышать.
Неразумно любить существо, которое ничего не чувствует, не имеет сознания и воли, не может ответить взаимностью. Но любовь никогда не была разумной.
Любовь – это усилия, которые вы вкладываете в кого-то, забота, поддержка тогда, когда в ней нуждаются.
Шерил обнимает меня, и я плачу ещё сильнее. Она целует, а я отворачиваюсь.
– Мне надо признаться, – начинаю я.
– Я знаю, – говорит она. – Всегда знала. Я тогда не спала.
Я озадаченно смотрю на неё.
– Я любила нашего сына. Но также любила и его отца. Я была эгоистична, и позволила тебе самому принять решение, я не хотела ответственности. Порой в жизни нет правильного выбора.
Мы оба были эгоистами, но порой любовь и жизнь зависят от эгоизма, в котором нет корысти.
Мы плачем вместе. Нельзя стереть за одну ночь более полувека вины, недосказанного и запретных тем. Но это начало, начало облегчения и надежды.
– Хочешь, помогу выбрать что выбросить? – спрашивает она.
Я окидываю взглядом папки, сувениры, награды, фотографии и безделушки. Я думал, что копил этот хлам, чтобы помочь себе, помочь нам помнить, а на самом деле – чтобы забыть.
Теперь они утратили свой блеск, свою магию. Они больше не имеют надо мной власти.
– Мне всё равно, – отвечаю я. – Мы можем хоть всё выбросить.
– Си а-а-а-а о-о-о-о. Са-са. Та-та.
Мы поворачиваемся к Шепу. Он такой милый, такой красивый. Немного похож на Шерил и немного на меня. С небольшой помощью своего старика он через месяц скажет «мама» и «папа». Чёрт, да через неделю!
Жду не дождусь!
 

Амаль Эль-Мохтар. Мадлен.

Амаль Эль-Мохтар канадская писательница ливанского происхождения. Ее произведения малой формы неоднократно становились номинантами и лауреатами литературных премий в области фантастики. Ее творчество отличает психологизм, эмоциональность и множество культурных отсылок.
Рассказ «Мадлен» − номинант премии «Небьюла» 2015 г. и «Локуса» 2016 г.
Предлагаю мой перевод рассказа, выполненный при поддержке группы «Литературный перевод».


Аннотация. Мадлен страдает странными приступами − внезапно проваливается в собственные воспоминания. Однажды она встречает там подругу, с которой никогда не была знакома наяву.


МАДЛЕН

На меня внезапно нахлынул беспричинный восторг. Я, как влюбленный, сразу стал равнодушен к превратностям судьбы, к безобидным ее ударам, к радужной быстролетности жизни, я наполнился каким-то драгоценным веществом; вернее, это вещество было не во мне − я сам был этим веществом... Так откуда же она ко мне пришла? Что она означает? Как ее удержать?.. И вдруг воспоминание ожило[1]...
Марсель Пруст.

Мадлен припоминает, как была другой личностью.
На нее накатывает за рулем, когда она едет мимо полей и усадеб в сторону холмов, которые огибает дорога. Она вспоминает свое воодушевление при мысли о путешествии, о том, что обретет себя за холмами, где-то далеко отсюда. Вспоминает, как веселилась с друзьями, с надеждой глядя вперед, в будущее.
Она размышляет над тем, как изменение прокрадывается, будто вор в ночи, по винтику откручивая чувство собственного «я», пока от личности, которой мы себя считаем, не останется сломанная дверь, повисшая на ржавой петле и ждущая, когда мы через нее пройдем.

***

− Расскажите о своей матери, – просит Клэрис, ее психотерапевт.
Мадлен загнана в угол. Она всего лишь третий раз у Клэрис. Она опускает взгляд на свои руки, мнущие юбку.
–Я думала, мы будем говорить о приступах.
–Будем. – Клэрис сама доброта, само спокойствие. – Но...
– Я правда предпочла бы поговорить о приступах.
– Когда был последний? – уступает Клэрис, кивая в своей изящной, терпеливой манере, и что-то записывает.
– Прошлой ночью. – Мадлен с усилием сглатывает, припоминая.
– И что стало триггером?
– Суп. – Она пытается хихикнуть, но выходит какой-то сдавленный всхлип. – Я готовила куриный суп и положила в него палочку корицы. Никогда раньше так не делала, но вспомнила, как выглядело это блюдо у мамы, – иногда она варила бедрышки целиком и добавляла лавровый лист, черный перец и палочки корицы. Мне врезалось в память, как это смотрелось в кастрюле, и я решила повторить рецепт. Все было точно так же – пахло так же, совсем так, как готовила она, – и вдруг я оказалась там. Я была маленькой, находилась в нашем прежнем доме и смотрела на нее, а она помешивала суп и улыбалась мне, а вокруг клубы ароматов, я чувствовала и ее запах – запах ее крема для рук, видела край плиты, ручку духовки и на ней полотенце с котиками.
– Ваша мать любила готовить?
Мадлен безучастно смотрит перед собой.
– Мадлен, – говорит Клэрис с неизменным британским акцентом, с которым Мадлен уже смирилась. – Если мы собираемся вместе работать над вашими проблемами, мне нужно знать о ней больше.
– Приступы с ней не связаны, – холодно отвечает Мадлен. – Они из-за препаратов.
– Да, но...
– Они из-за препаратов, и не нужно мне напоминать, что я участвую в испытании из-за нее – и так ясно, – и я не хочу о ней рассказывать. Это не имеет отношения к моей скорби, и мы же определились, что это не посттравматические флэшбеки. Они из-за препаратов.
– Мадлен. – Мадлен завораживает способность Клэрис одновременно раздражать и умиротворять своей полнейшей невозмутимостью. – Препараты ведь работают либо дают сбои не в вакууме. Вы были одной из шестидесяти участников испытания, а эти приступы появились только у вас. – Клэрис слегка подается вперед. – Также мы говорили о вашей склонности усматривать в наших отношениях враждебность. Прошу вас, помните, что это не так. Вы… – Клэрис не то чтобы улыбается, но в морщинках вокруг рта проскальзывает участие. – Вы даже не назвали мне ее имя.
Мадлен начинает чувствовать себя упрямым ребенком, а не взрослой, отстаивающей свои интересы. От этого ее неприязнь только усиливается.
– Ее звали Сильви, – наконец произносит Мадлен. – Кухня была ее любимым местом. Маме нравилось готовить большие роскошные обеды, но она терпеть не могла, приглашать гостей. Папа насчет этого вечно над ней подтрунивал.
Клэрис кивает, подбадривающе улыбаясь одними уголками губ, и опять что-то пишет.
– Вы пробовали избавиться от воспоминаний с помощью методики, которую мы обсуждали?
Мадлен отводит взгляд.
– Да.
– Что вы на этот раз выбрали?
– Альтюссера[2]. – Мадлен чувствует себя глупо. – «В борьбе, которая является философией, позволены любые методы ведения войны, включая мародерство и маскировку».
Клэрис, продолжая записывать, хмурится, и Мадлен не может понять, отчего – потому что война ассоциируется с враждебностью или же Клэрис просто не любит Альтюссера.


***

Похоронив мать, Мадлен стала искать способ похоронить саму себя.
Она читала научную литературу, самую сложную и академическую, какую только могла найти, по дисциплинам, которые, как ей казалось, она может осмыслить: экономика, постмодернизм, переселенческий колониализм. У Патрика Вульфа она нашла фразу: «вторжение – это система, а не эпизод» и задумалась, можно ли сказать в таком ключе о горе. «Горе – это и вторжение, и система, и эпизод», – написала она и тут же зачеркнула, поскольку фраза показалась бессмысленной.
Теперь Мадлен думает, что горе – это вторжение, которое проникает в тебя и заставляет выращивать на коже шерстяное одеяло, колючее и непроницаемое, серое и тяжелое. В него укутываешься, укутываешься, укутываешься, прокладывая слои шершавого тепла между собой и миром, пока у людей не пропадает охота приближаться, чтобы не уколоться. Они перестают спрашивать, каково в этом одеяле, и тебе становится легче, потому что ты хочешь только одного – спрятаться, скрыться из виду. Ты уже и не вспоминаешь о днях, когда ходила без одеяла и была готова встречать окружающих лицом к лицу, но не исключено, что однажды его сбросишь. И пусть даже ты боролась с убеждением, что представляешь собой всего лишь никчемную колонию паразитов, которых следует всячески сторониться, тебя все равно потрясает, когда выходишь из своего кокона, а тебя никто не ждет.
Но еще больше потрясает, что ты вообще из него не выходила.


***

– Дело в том, – медленно произносит Мадлен, – что я не сразу воспользовалась фразой.
– Да?
– Я... решила посмотреть, сколько это продлится. – Щеки пылают. Она понимает, что это прозвучит глупо, и хочет одновременно сдержаться и выговориться. – Чтобы оно прошло само. Все было, как я помнила, – мама принесла розовую пластиковую чашечку с желтыми цветочками, налила капельку супа, подула на него и дала мне в пластиковой ложке. В нем были маленькие макароны звездочками. Я... – На глаза наворачиваются слезы, а ей очень, очень неловко плакать перед Клэрис. – Так бы их и съела. Пахло так вкусно, что захотелось есть. Но меня охватил суеверный страх. Ну, понимаете... – Она пожимает плечами. – Испугалась, что если я съем суп, то останусь там навсегда.
– А вы хотите остаться там навсегда?
Мадлен не отвечает. Хуже всего в Клэрис эти требования четко выражать свои чувства. Разве не ясно, что она одновременно и хотела, и не хотела? Из сказанного?
– Мне кажется, приступы стали дольше, – наконец говорит Мадлен, стараясь, чтобы в голосе не звучала тревога. – Обычно это происходило в один миг, туда и обратно. Я на секунду смыкаю веки – и я в воспоминании, я понимаю, что произошло, и это как сон. Я просыпаюсь, я возвращаюсь. Мне не нужны были цитаты, чтобы очнуться. Но теперь... – Она смотрит на Клэрис, чтобы та что-нибудь сказала, заполнила паузу, но Клэрис как обычно ждет, что Мадлен сама найдет слова и выразит свои страхи.
– ...Теперь я думаю, не так ли все начиналось у нее. У мамы. Как это было у нее. – Ткань в руке становится влажной, не от слез, а потому что вспотели ладони. – Вдруг я только ускоряю процесс.
– У вас не Альцгеймер, – безапелляционно заявляет Клэрис. – Вы ничего не забываете. На самом деле с вами происходит противоположное – у вас настолько красочные и подробные воспоминания, что они обретают яркость и правдоподобие галлюцинаций. – Она делает пометку. – Мы продолжим работать над тем, чтобы нейтрализовать триггеры, как только они появляются. Если вам кажется, что приступы стали дольше, отчасти это может быть обусловлено тем, что они случаются реже. Это необязательно плохо.
Стараясь не встречаться взглядом с Клэрис, Мадлен кивает, прикусывая губу.


***

Насколько заметила Мадлен, мать начала угасать за пять лет до смерти, когда полнота ее жизни начала разваливаться, как размокший пирог, и она стала терять имена, события, дитя. Хуже всего было видеть рыдания матери, потому что с каждым приступом ее горя Мадлен казалось, что отпадающие от матери воспоминания сами по себе причиняли ей боль, и если она просто их забудет и заживет более пустой жизнью, как жила до болезни, до смерти мужа, до Мадлен, то сможет опять быть счастливой. Если только она сбросит бремя памяти, то снова станет счастливой.
Мадлен читает у Вальтера Беньямина[3] о времени как мимолетном отображении, времени как скопище руин и думает о слоях жемчуга. Представляет мать жемчужиной в вине, которая растворяется до тех пор, пока на дне бокала не останется лишь песчинка.
Пока мать теряла полноту жизни, то же происходило и с Мадлен. Она взяла на работе отпуск и все время его продляла, прекратила встречаться с друзьями, и друзья перестали ее навещать. Мадлен уверена: друзья ожидали, что смерть матери принесет ей облегчение, и были удивлены глубиной ее скорби. Она не знала, как решить эту проблему. Не знала, как сказать друзьям: «Вам стало легче от того, что неловкая ситуация разрешилась, и вы ждете, что я приму ваше облегчение и ради вас стану прежней». Поэтому она не сказала ничего.
Это не значило, что друзья Мадлен скверные люди; у каждого была своя жизнь, свои интересы, собственные близкие, о которых нужно заботиться, воспитывать и оберегать. Для них было несколько обременительно общаться с женщиной, ухаживающей за матерью, у которой начинается Альцгеймер, тем более что она годом раньше потеряла отца, умершего от рака кишечника, и больше не имела близких родственников. Так много боли за раз – это неразумно, это перебор, а друзья Мадлен – благоразумные люди. У них есть семьи, дети, работа, а у Мадлен ничего этого нет. Она все понимает и ничего не требует.
Она решила участвовать в клинических испытаниях подобно тому, как некоторые присоединяется к благотворительным акциям, и теперь считает это ошибкой. Люди ходят, бегают, ездят на велосипедах, собирая средства на лечение, – вот как она должна была поступить, а не становиться подопытным кроликом. Под лежачий камень вода не течет.


***

Приступы происходят вот так.
Песня по радио словно зуд под черепом, как дребезжащий камешек, что перекатывается в голове, пока не попадает в идеально подходящую извилину, и вдруг Мадлен...
...в Калифорнии, сбитая с толку пассажирка в собственной голове, наблюдает за потоком встречных машин, а в небе жарит солнце. Это I-5, трасса на Анахайм. Мадлен впервые слушает альбом, из которого та песня на радио, и испытывает потрясающую самоуверенность от того, что ее желания совпадают с возможностями, от ошеломляющей свободы идти куда вздумается. Она помнит, как при виде пяти дорожных полос между нею и съездом с магистрали мгновение опьяняющего азарта сменилось жалким страхом. Она ведь справится, разве нет? Не хотелось бы заблудиться на таком громадном шоссе...
...и она возвращается, она совсем в другой машине, ее тело на девять лет старше, гора и поля – там, где им и положено. Увидев неожиданный знак остановки, она резко жмет на тормоза и, пытаясь отдышаться, считает, сколько раз могла погибнуть.
Или она на прогулке: мир на пороге весны, снег в Оттаве тает, кое-где обнажая тротуары. Зернистый асфальт мокрый и скрипит под ногами, твердость неприкрытой земли смешивается с запахом талой воды, солнечным теплом, звуками капели, и вот мир опрокидывается...
...и она, десятилетняя, на школьной спортплощадке, расшвыривает ногами камешки, расчищая место для игры в шарики, опускается на колени, чтобы руками лучше выровнять поверхность, потом вытирает ладони о вельветовые брюки, достает из мешочка со стеклянными шариками крапчатое яйцо динозавра – свой любимый, приносящий удачу...
...и возвращается, и кто-то спрашивает, что с ней, ведь она чуть не вышла на проезжую часть, она что, пьяная или под кайфом?
Она читала о флэшбеках[4], о ПТСР[5], о повторном переживании событий и задавалась вопросом, не происходит ли это с ней. У нее все не так, как она представляет себе эти состояния. Она пыталась объяснить Клэрис, и та вполне резонно указала: Мадлен не может утверждать, что никогда не испытывала посттравматических флэшбеков, и одновременно с полной уверенностью заявлять, что ее переживания – совсем другое. Мадлен понимает, что Клэрис права, что приступы начались из-за травмы, что кое о чем Мадлен умалчивает, что, возможно, мать дурно с ней обращалась и ее детство было ужасным.
Все это неправда.
Вот она дома, в сумерках прижалась лбом к окну в гостиной, и что-то в вибрациях синевы и холода оконного стекла швыряет ее...
...в ее четырнадцатилетнее тело, она вглядывается в сгущающуюся синеву над деревьями близ собственного дома, как будто там другая страна, стремится туда, сознавая, как это выглядит со стороны – юная девушка в задумчивости прижимается лбом к окну, охваченная жаждой будущего, просторов, личности, которой она станет... Чтобы выбраться из своего прошлого, она начинает внутри своей будущей/настоящей сущности искать фразу, которую знает только ее будущая/настоящая сущность. Едва она вспоминает цитату из Кристевой[6] – «отвращение – в первую очередь двусмысленность» – как улавливает что-то странное на краю поля зрения, что-то требующее внимания. Она переводит взгляд с неба на улицу, на которой выросла, улицу, которую знает как свои пять пальцев.
Там девочка примерно ее лет, темнокожая и темноволосая, усмехается ей и машет.
Мадлен никогда в жизни ее не встречала.\


***

Наконец-то Клэрис выглядит заинтересованной – иными словами, чуть более увлеченной, чем обычно, отчего Мадлен чувствует себя неловко.
– Опишите ее как можно точнее, – просит Клэрис.
– На вид лет четырнадцать, темная кожа...
Клэрис прищуривается. Мадлен продолжает:
– ...и темные, густые волосы, собранные на макушке в два хвоста. Она была в красном платье и сандалиях.
– И вы уверены, что никогда раньше ее не встречали? – Клэрис поправляет очки.
– Уверена. – Мадлен медлит в сомнениях. – То есть в ней было что-то знакомое, но что именно? Я выросла в маленьком городке в Квебеке, где почти все белые. Во всей моей школе набралось бы от силы пять цветных ребят, и ее среди них не было. Кроме того... – Она опять медлит, ведь это такое сокровенное. – Раньше в приступах никогда не было ничего незнакомого.
– Тогда она может быть из подавленных воспоминаний, – предполагает Клэрис. – Из тех людей, кого вы забыли, или придуманный вами образ. Может, попробуете с ней поговорить?


***

Предложенная Клэрис методика прерывания приступов заключалась в том, чтобы нарушить течение воспоминаний чем-то неуместным, как можно больше несоответствующем данному моменту. Мадлен остановила выбор на цитатах из недавно прочитанного: они достаточно новые, чтобы не ассоциироваться с другими воспоминаниями, и достаточно неуместные, чтобы даже в присутствии матери напоминать о реальности тяжелой утраты. Похоже, это срабатывало: Мадлен больше ни разу не переживала одно и то же воспоминание дважды после того, как призвала на помощь критиков и философов.
Очень странно сознательно искать воспоминания.
Новая попытка у окна: Мадлен ждет сумерек, прислоняется лбом к оконному стеклу в том же месте, но температура немного не та, и не все сходится. Она пробует варить куриный суп – ничего. Наконец, нащупывая верный путь, нагревает в микроволновке кружку с молоком, размешивает, чтобы равномерно распределить тепло, отпивает глоток...
...и вот она обеими руками держит стакан, сидя за кухонным столом, и ее ноги не достают до пола. Родители здесь же, разговаривают. Она знает, что ее скоро отправят спать, как только она допьет молоко, но ее манит темнота за окном гостиной, хочется узнать, что там. Осторожно, стараясь не привлекать внимания родителей, она соскальзывает со стула и – босиком, уже в пижаме – тихо идет к окну.
Девочки там нет.
– Мадлен, – слышит она бодрый голос матери, – as-tu finit ton lait?[7]
Не успев понять, что делает, Мадлен с улыбкой поворачивается, энергично кивает матери и залпом допивает молоко. Затем родители уводят ее вниз по лестнице в кровать, укутывают одеялом и оба целуют на ночь. В глубине души она еще силится вспомнить что-то важное, что нужно сказать или сделать, но ей уже так уютно, чтобы обращать на это внимание, вот свет гаснет, и дверь комнаты закрывается. Интересно, что будет, если она уснет во сне, приснится ли ей другой сон и сможет ли она заснуть в этом сне и увидеть еще один сон и... В окно ее спальни кто-то тихо стучит.
Спальня Мадлен в цокольном этаже, и окно расположено на уровне земли. За ним с заинтересованным видом стоит та девочка с улицы. Мадлен протирает глаза, встает и приоткрывает окно.
– Как тебя зовут? – спрашивает девочка за окном.
– Мадлен. – Она склоняет голову набок, удивляясь тому, что отвечает на английском. – А тебя?
– Зейнаб. – Девочка усмехается. На ней тоже пижама, бирюзовая, с принцессой Жасмин. – Можно к тебе? Устроим ночные посиделки!
– Ш-ш. – Мадлен открывает окно настежь, чтобы ее впустить, и шепчет: – Я не могу устраивать ночные посиделки без разрешения папы с мамой!
Зейнаб прикрывает рот ладошкой, кивает с вытаращенными глазами, затем, прошептав одними губами «извини», забирается в комнату. Мадлен жестом предлагает гостье сесть на кровать и с любопытством смотрит на нее.
– Почему мне кажется, что я тебя знаю? – шепчет Мадлен, больше самой себе. – Мы же не из одной школы?
Зейнаб качает головой.
– Не знаю. Вообще не знаю это место. Но я постоянно тебя встречаю! Иногда ты старше, иногда моложе. Иногда с родителями, иногда нет. Вот я и решила познакомиться, а то я тебя все время вижу, а ты меня не всегда, и вроде как я шпионю, а я этого не хочу. То есть...– Она опять усмехается, на ее щеке появляется ямочка, от которой Мадлен становится тепло и радостно. – Я не прочь быть шпионкой, но это другое. Это круто, это как Джеймс Бонд или Нейл Бернсайд или агент Картер...
...и Мадлен резко возвращается. Из онемевших пальцев выскальзывает кружка с остывшим молоком и разбивается на полу, Мадлен отскакивает к стене и, прислонившись к ней спиной, пытается унять дрожь.


***

Мадлен отменяет на этой неделе прием у Клэрис. Она просматривает старые выпускные альбомы, школьные фотографии – ни на одной нет никого похожего на Зейнаб, нигде в ее прошлом Зейнаб нет. Она ищет в Гугле «Зейнаб» в различных написаниях и находит какую-то журналистку, мечеть в Сирии, внучку пророка Мухаммеда. У ошеломленной, напуганной и взбудораженной Мадлен проносится мысль спросить у Зейнаб фамилию.
За последние несколько лет Малден досконально изучила все, что творится в ее голове. В том, что там появился кто-то настолько новый и непонятный, как Зейнаб, есть что-то необъяснимо волнующее.
Мадлен ловит себя на том, что Клэрис она вообще не хочет ничего объяснять.


***

Мадлен садится в автобус – она теперь опасается вести машину – до города своего детства, в часе езды от границы провинции. Она бродит по округе в поисках триггеров, но обнаруживает, что нового больше, чем знакомого: у старых домов появились пристройки, фасады, газоны либо заросли сорняками, либо чересчур ухожены.
Она поднимается по улице своего детства до тупика на каменистом холме, где раньше ходили товарные поезда. Подбирает обломок розового гранита там, где были рельсы, вспышка...
...и она стоит на дорожке рядом с декоративным валуном розового гранита, где впервые увидела колибри. Сердце опять выскакивает из груди от красоты птицы, уверенности и грандиозности того, что это эльф, настоящий, вот она – крошечная русалка, виляет блестящим хвостом, а потом Мадлен понимает, кто перед ней, и птица кажется ей еще более изысканной от того, что поет, как пчела, и выглядит, как невероятная драгоценность.
Она слышит сзади потрясенный вздох – это остолбеневшая Зейнаб смотрит на колибри, которая, по воспоминаниям Мадлен, целую вечность парит перед ними, зависнув в воздухе, у нее блестящий черный глаз и тонкий как иголка клюв. Мадлен берет Зейнаб за руку, чувствует ее ответное пожатие, и они стоят, пока колибри не упархивает прочь.
– Не понимаю, что происходит, – бормочет Зейнаб. Она опять подросток в рваных джинсах и свитере с Полой Абдул, который ей велик. – Но мне это так нравится!


***

Мадлен тщательно вплетает Зейнаб в свои воспоминания, по одному ощущению за раз — по глотку, запаху, звуку, вкусу. Однажды утром она выходит из душа и попадает в прошлое на школьную экскурсию в Монреальский ботанический сад, где отстает от одноклассников, чтобы прогуляться и поболтать с Зейнаб. Это как рассматривать стереограмму – нужно все время сосредотачиваться друг на друге и помнить, что нельзя говорить о мире за пределами воспоминания, иначе оно сразу оборвется и они не успеют наговориться, изумиться необычности встречи и насладиться компанией друг друга.
Они беседуют обстоятельно и оживленно, будто вместе ваяют скульптуру, откалывая куски мрамора, чтобы освободить заключенные в нем загадочные очертания. С Зейнаб легко, так легко говорить и слушать ее – они обсуждают музыку, мультфильмы и прочитанные в детстве книги. Мадлен интересно, почему присутствие Зейнаб не искажает и не обрывает воспоминания, в отличие от цитат, почему в ее компании гораздо свободнее гулять внутри воспоминаний. Но не осмеливается спрашивать. Она подозревает, что знает ответ, и вообще ей не нужна Клэрис, чтобы напомнить, как она одинока, как обособлена, как несчастна. Достаточно несчастна, чтобы выдумать подругу – бойкую там, где Мадлен спокойна, отзывчивую и дружелюбную, где Мадлен недоверчива и замкнута, даже темная кожа – противоположность белой Мадлен.
Она будто слышит, как Клэрис рассудительно объясняет, что Мадлен, пережившая одну за другой две утраты и ставшая чересчур восприимчивой из-за экспериментальных препаратов, создала свою теневую личность, чтобы любить ее и, возможно, избавиться от проявлений расизма, и неужели у Мадлен нет темнокожих друзей в реальной жизни?
– Вот было бы здорово видеться в любое время, – мечтает шестнадцатилетняя Мадлен, лежа на спине посреди залитого солнцем поля. Ее длинные волосы разметались по траве как маисовые полозы. – Когда бы ни захотели.
– Да, – тихо отвечает Зейнаб, глядя в небо. – Мне кажется, я выдумала вас.
Мадлен коробит навязчивая строчка из Сильвии Плат[8], но тут она вспоминает, что зачитывалась ею в старших классах. Моргая, она поворачивается к Зейнаб.
– Что? Нет. Это я тебя выдумала.
Зейнаб поднимает бровь – уже с пирсингом – и в улыбке сверкает зубами, еще более белоснежными на фоне черной губной помады.
– Может и так, но если бы мне удалось так здорово тебя выдумать, наверное, я бы захотела, чтобы ты сказала что-нибудь в таком духе. Чтобы казаться более настоящей.
– Но... так может...
– Вообще-то странно, что мы занимаемся только тем, что помнишь ты. А давай ты как-нибудь придешь ко мне!
У Мадлен внутри все сжимается.
– А может, это путешествие во времени, – задумчиво произносит Зейнаб. – Может, это такой прикол, что я на самом деле из твоего будущего, и мы встречаемся в твоем прошлом, а когда потом ты встретишь меня в твоем будущем, я еще не буду тебя знать, а ты будешь знать обо мне все...
– Зейнаб... я не думаю...
Мадлен чувствует, как близится пробуждение, будто приставленный к горлу нож, и она пытается уклониться, тряся головой, цепляясь за аромат примятой травы и наступающего лета, когда длинными днями хорошо читать, плавать, кататься на велосипеде, отец будет говорить о математике, а мать – учить вязать, и она непременно будет смотреть в кинотеатре фильмы для взрослых...
...но у нее не получается, и вот она дрожит, обнаженная, в своей ванной, запотевшее зеркало почти высохло, и она начинает плакать.


Полоз маисовый.jpg
на фото маисовый полоз

***

– Должна сказать, что это неутешительные новости, – довольно спокойно произносит Клэрис.
Мадлен месяц не виделась с Клэрис, и там, где раньше она сопротивлялась ее зондированию, желая ограничится решением конкретной проблемы, теперь у нее в голове каша. Если раньше Клэрис заставляла ее чувствовать себя упрямым ребенком, то теперь – ребенком, который знает, что его ждет наказание.
– Я надеялась, что общение с вымышленной личностью поможет вам понять механизм вашего горя. – Клэрис поправляет очки. – Но, исходя из вашего рассказа, похоже, что вы чрезмерно увлеклись этим опасным миром иллюзий.
– Это не выдуманный мир, – говорит Мадлен с меньшей резкостью, чем ей бы хотелось. Она как будто неловко оправдывается. – Это мои воспоминания.
– В этих переживаниях вы подвергаетесь риску и впустую тратите время. А Зейнаб не относится к вашим воспоминаниям.
– Нет, но... – Мадлен прикусывает губу.
– Что но?
– Но... разве Зейнаб не может быть реальной? То есть, – торопливо, прежде чем взгляд Клэрис станет слишком строгим, добавляет Мадлен, – разве она не может быть из подавленных воспоминаний, как вы говорили?
– Подавленное воспоминание, с которым вы обсуждаете телепередачи, и которое вдруг появляется во всех ваших переживаниях? – Клэрис качает головой.
– Но... после общения с ней мне гораздо легче справляться...
– Мадлен, напомните, если я что-то упускаю. Вы ищете триггеры, чтобы заново пережить свои воспоминания ради них самих, а не ради лечения, не затем, чтобы ликвидировать эти триггеры, не для того, чтобы понять происхождение Зейнаб, а чтобы... Найти собеседницу? Поболтать?
Клэрис так полна доброты и сочувствия, что Мадлен хочется одновременно расплакаться и расцарапать ей лицо.
Она хочет сказать: «Вы упускаете, что там я счастлива. Упускаете, что впервые за многие годы мне не кажется, что меня поджидает болезнь или требующая решения проблема. Пока я не возвращаюсь в настоящее, пока мы не оказываемся врозь».
Но у нее будто песок в горле, и говорить слишком больно.
– Думаю, нам пора обсудить ваше согласие на более обстоятельное обследование, – произносит Клэрис с сердечностью, в которую Мадлен не верит.


***

Они снова видит Зейнаб, когда на больничной койке она, проваливаясь в сон, будто бы падает с большой высоты и оказывается...
...спустя неделю после смерти матери, когда она по ночам просыпается в панике, уверенная, что мать вышла из дома на улицу или упала с лестницы, или приняла не ту таблетку не в то время, а потом до Мадлен доходит, что мать уже умерла и больше не о чем ей напоминать.
Она в постели, и рядом Зейнаб. Зейнаб здесь за тридцать, она как-то странно смотрит на Мадлен, будто впервые ее видит. И Мадлен начинает плакать, а Зейнаб крепко обнимает ее, пока Мадлен, уткнувшись в плечо Зейнаб, твердит, что любит ее, что не хочет потерять, но она должна уйти, ей не позволят остаться, она сумасшедшая и не может продолжать жить в прошлом, но у нее никого не осталось, никого.
– Я тоже тебя люблю, – говорит Зейнаб, и в ее словах слышатся и страсть, и сомнение, и отчаяние. – Я тоже тебя люблю. Я не уйду. Обещаю, не уйду.


***

Мадлен слышит спор за дверью и не уверена, проснулась ли.
Она слышит «серьезные телесные повреждения», и «какие симптомы», и «консультант по правам», а потом «очень нерегулярно» и «уверяю вас». Обсуждают вполголоса. Она балансирует на грани дремоты и, сбитая с толку, думает, соглашалась ли она принимать препараты или ей это только приснилось, переворачивается и опять засыпает.
Когда она снова просыпается, в ногах сидит Зейнаб.
Мадлен пристально смотрит на нее.
– Я поняла, откуда мы друг друга знаем, – говорит Зейнаб. Сейчас у нее прямые волосы до талии, на ней шелковая белая блузка, элегантный черный жакет и туфли на высоких каблуках. Она выглядит как героиня боевика. – Откуда я тебя знаю. То есть... – Она улыбается, застенчиво опустив взгляд. Зейнаб никогда не была застенчивой, но у нее на щеке ямочка там, где и должна быть. – Где я тебя видела. Клинические исследования препарата от Альцгеймера – мы были в одной группе. Я не узнала тебя, пока не увидела взрослой. Я вспомнила, что ты одна из всех казалась... какой-то... – Она продолжает чуть тише, будто вдруг вспомнив, что говорит не сама с собой. – Потерянной. Я хотела с тобой заговорить, но было бы неудобно просто сказать: «Привет, у нас вроде похожие семейные неурядицы, может, выпьем кофе?»
Она пальцами расчесывает волосы и выдыхает, не решаясь взглянуть на Мадлен, а Мадлен смотрит на Зейнаб, будто та эльф, превратившийся в колибри, и в любой момент может улететь.
– Вскоре после испытаний у меня начались эти галлюцинации. В них всегда была одна и та же девочка, что сводило меня с ума. Но я никому о них не говорила, потому что... не знаю, хотела посмотреть, что будет дальше. Они же так не напрягают, как сны наяву. Я начала к ним привыкать – чувствовала их приближение, усаживалась и допускала их. Иногда я могла их остановить, хотя это было труднее. Я взяла на работе отгул, читала об этих, не знаю, мистических видениях и прочей фигне, о том, что мечтала пережить, когда была школьницей. Я подумала, что даже если ты не настоящая...
Теперь Зейнаб смотрит на Мадлен. По щекам Мадлен текут слезы, а в тающей улыбке Зейнаб сквозят печаль и надежда.
– ...даже если ты не настоящая, что ж, пусть будет воображаемая подруга, которая гораздо лучше друзей на работе, понимаешь? Потому что ты для меня всегда была настоящей.
Зейнаб тянется к Мадлен. Мадлен сжимает ее руку и сглатывает ком в горле, качая головой.
– Я... даже если я не настоящая... Если это не сон. – Мадлен усмехается сквозь слезы, вытирая щеку. – Наверное, мне придется еще побыть здесь.
В усмешке Зейнаб сквозит озорство.
– Ничего подобного. Тебя сегодня выписывают. Твой консультант по правам была очень убедительна.
Мадлен моргает. Зейнаб придвигается с заговорщическим видом.
– Это я. Я твой консультант по правам. Только никому не говори, что я работаю бесплатно, иначе мне в офисе прохода не дадут.
Мадлен чувствует, как внутреннее напряжение спадает и растворяется. Она заключает Зейнаб в объятия, и та обнимает ее в ответ.
– Не знаю, что с нами творится, –  шепчет Зейнаб, –  но будем разбираться вместе, хорошо? – тихо говорит Зейнаб.
– Хорошо, – отвечает Мадлен. В этот момент Зейнаб тянется поцеловать в ее лоб, и Мадлен ощущает исходящий от нее чистый аромат грейпфрута и соли, и когда губы Зейнаб касаются ее кожи, Мадлен...
...остается в том же месте, но теперь в ее памяти есть та, кто помнит поцелуй Зейнаб и ее запах, и впервые за долгое время Мадлен чувствует – бесповоротно уверена – что у нее есть будущее.






[1] М. Пруст. «По направлению к Свану». Перевод Н.М. Любимова.
[2] Луи Пьер Альтюссер (1918−1990) − французский философ-неомарксист.
[3] Вальтер Беньямин (1892−1940) − немецкий философ, теоретик культуры, литературный критик, эссеист и переводчик. Один из самых влиятельных философов культуры XX века
[4] Флэшбеки или психопатологиические репереживаания – психологическое явление, при котором у человека возникают внезапные, обычно сильные, повторные переживания прошлого опыта или его элементов.
[5] Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР, «вьетнамский синдром», «афганский синдром» и т. п.) − тяжелое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций.
[6] Юлия Стоянова Кристева (род. 1941) − французская исследовательница литературы и языка, психоаналитик, писательница, семиотик, философ и оратор болгарского происхождения.
[7] Ты допила молоко? (Фр.).
[8] Сильвия Плат (1932−1963) − американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основоположниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе.