Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 4

Когда Лун Чау опять подняла голову, её лицо оказалось абсолютно бесстрастным.
− Этого я и ожидала. Это труп не с корабля.
Это был не вопрос.
− Я не уверена, но...
Лун Чау медленно, лениво потянулась.
− Уверяю вас. Принимая во внимание степень разложения, тенекожа держалась по меньшей мере несколько дней, обеспечивая тело воздухом. Я думаю, даже больше. Пять лет назад разработки тенекожи только начинались, поэтому такой экземпляр, как этот, был бы необычайно эффективным и очень дорогим.
Существовали и другие объяснения.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 3

Разумеется, Лун Чау пришлось взять на борт. Отзвуки шагов пассажирки эхом гуляли по коридорам, странно нервируя. После гибели Вин, Хан и экипажа Дочь Теней возила пассажиров для армии, но все обращались с ней как со стеклянной. А уйдя в отставку, вообще отказалась брать людей.
Чтобы следить за передвижениями Лун Чау, датчики и боты не требовались. Неторопливые, уверенные шаги, каждый из которых гулко разносился по необъятному телу Дочери Теней, пересекая одно помещение за другим, безошибочно двигались к каюте Лун Чау. Время от времени возникали долгие паузы, ноги задерживались на полу и по плиткам расходилось слабое тепло. Один раз гостья остановилась возле седьмого отсека и стала рассматривать бегущий текст сказок, которые мама услышала на Первой Планете; другой раз − у входа в жилые отсеки, чтобы прочитать цитату Тху Хуна о домах, представляющих сердце семьи… Новый рисунок и новая каллиграфия, сменившие те, что были до атаки. Когда-то на Дочери Теней была целая сеть украшений: множество замысловатых накладывающихся слоёв, видимых только с особого позволения. Но она всего лишилась и после отставки не видела смысла наносить новые узоры, кроме базовых.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...

[1] Имя Будды во вьетнамской традиции.

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 2

Дочь Теней заканчивала готовить пробную порцию смеси для Лун Чау. В комнате витал сладкий опьяняющий аромат медовосони. В заварочном чайнике сидели два бота, отбирая образцы и сравнивая их с результатами симуляций, − почти готово...
В дверь постучали.
− Уходите, − начала Дочь Теней, но тут же увидела, что это Бао − женщина, которая собирала арендную плату за помещение, служившее Дочери Теней офисом и лабораторией. Сердце упало. − Простите. Я не хотела быть грубой.
Арендная плата. Наверное, это за арендной платой. В последние дни года Дочь Теней наскребла всё, что смогла, и едва успела в срок, но правила мало волнуют семьи Внутренних станций.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...
 

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 1.

Добро пожаловать в Пояс Рассыпанных Жемчужин – обитаемых орбитальных колец, где правят изгнанные ученые и могущественные семьи. Их сплачивают живые разумные корабли, перевозящие между звездами пассажиров и грузы. В этом обществе в коридорах и конференц-залах люди смешиваются с аватарами разумных кораблей, переплетаются физический и виртуальный миры, а окружающую обстановку легко модифицировать и приспособить под собеседника или под настроение.
 Дочь Теней, транспортный корабль, снятый с военной службы после повреждения, теперь влачит жалкое существование, занимаясь изготовлением изменяющего сознание чая для комфорта космических путешественников. Между тем жесткой и эксцентричной ученой Лун Чау понадобился труп для научных исследований. Когда Лун Чау заходит в офис Дочери Теней, ту ждет неприятное, но несложное задание. Обследовав найденный труп и обнаружив, что произошло убийство, Лун Чау вынуждена провести расследование, втягивая в него и Дочь Теней.
 По мере того как они углубляются в прошлое жертвы, Дочь Теней обнаруживает, что расследование связано и с мрачной биографией Лун Чау и, в конечном итоге, с невыносимо темной межзвездной пустотой...


Перевод Anahitta при поддержке проекта «Литературный перевод». 2018 г.


Новая клиентка сидела в кресле для посетителей, невозмутимо уставившись на Дочь Теней, − руки разомкнуты, ноги скрещены под нефритово-зеленой туникой. Саму тунику, когда-то дорогую, с изящно выверенным орнаментом, теперь покрывали заплаты, а уже лет пять как устаревшие узоры засмеяли бы даже в захолустье вроде Пояса Рассыпанных Жемчужин. Посетительница была темнокожей, с орлиным носом.
− Меня зовут Лун Чау, − заговорила она с безупречным произношением жительницы Внутренних станций. − У вас репутация хорошего мастера безмятежности. Я хочу воспользоваться вашими услугами.
Дочь Теней подавила горькую усмешку. Какой бы ни была репутация, клиенты не выстраивались в очередь.
− Продолжайте.
Опять этот пристальный взгляд Лун Чау.
Дочь Теней привыкла к уважению и страху, к потупленным глазам и даже неловкости тех, кто не привык общаться с разумными кораблями, в особенности с такими, которые не занимаются пассажирскими перевозками
Тело Дочери Теней − металлический корпус с центральным отсеком и ядром, − находилось далеко от офисной квартиры, где сейчас обе сидели. Аватар, который она проецировала, мало чем отличался от настоящего тела: огромная масса металла и оптики, занимая большую часть офиса, смещалась в разных ракурсах, что позволяло судить о настоящем облике. Достаточно большая, чтобы транспортировать торговцев и грузы, сама Дочь Теней висела в холодном космическом вакууме за орбитальными станциями Пояса Рассыпанных Жемчужин. По корпусу ползали боты, датчики непрерывно бомбардировались частицами вещества. Дочь Теней могла сделать себя маленькой и совсем не грозной. Могла витать у людей над плечами в виде домашнего животного или детской игрушки, как это было принято у разумных кораблей прежних поколений. Но пережив войну, восстание, голод, она перестала уменьшать себя в угоду чувствам других.
− Я собираюсь кое за чем в глубокие пространства, − сказала Лун Чау. − Мне нужна смесь, которая поддержит мою работоспособность.
Вот это сюрприз!
− Большинство моих клиентов предпочитает путешествовать между звёздами в забытьи, − ответила Дочь Теней.
Лун Чау фыркнула.
− Я не дура-наркоманка.
И вообще не дура. Её имя, Лун Чау, представляло невероятное сочетание звуков − стильное имя, только для стильного имени совершенно неизящное. «Драконья Жемчужина».
Read more...Collapse )

Продолжение следует...

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 3

Вторая часть повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2415.html

Тёмный чай. Листья тёмного чая оставляют годами вызревать в ходе тщательной ферментации. Процесс занимает от нескольких месяцев до столетия. Настой получается насыщенным, густым, с легкой кислинкой.

***

«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди.
Отчасти потому, что она уже нагоревалась. Потому, что разумные корабли живут не так, как люди − их строят, ставят на якорь и стабилизируют.
Куанг Ту рассказывал, как мама таяла у него на глазах и как это разбило ему сердце. А сердце «Тигрицы под баньяном» разбилось много лет назад, когда она стояла посреди новогоднего празднества. В коридорах орбитальной станции звучали хлопушки, колокольчики и гонги, все обнимались и кричали, а она вдруг осознала, что будет здесь и через сотню лет, но тогда никого из сидящих за столом − мамы, Куанг Ту, тётушек, дядюшек и кузин − не останется в живых.
Она покидает каюту Куанг Ту, где он смотрит на памятный алтарь, и перемещает сознание из аватара в своё настоящее тело, чтобы продолжить восхождение к звёздам.
Она − корабль и в те дни и месяцы, которые Куанг Ту посвящает скорби, переносит людей между планетами и орбитальными станциями − частных лиц и чиновников: и в простых белых шелках, и в богато украшенных одеяниях; группы ученых, спорящих о поэзии; солдат-отпускников с самых дальних пронумерованных планет, которые не моргнув глазом, отправляются в неизвестность глубокого космоса.
Мама умерла, но жизнь продолжается − профессор Фам Ти Дуй Уен уходит во вчерашние новости, оставаясь только в официальной биографии и видеофильмах, − и её дочь тоже продолжает жить, исполняя свои обязанности во благо Империи.
«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди. Отчасти потому, что помнит не так, как люди.
Она не помнит утробу и шок рождения, но в её самых ранних воспоминаниях мама рядом − в первый и единственный раз она находится в материнских руках...  А вот и сама мама с помощью мастера родов идет на нетвердых ногах, превозмогая боль и глубочайшую усталость, взывающую только об отдыхе и сне. В колыбель центрального отсека её положили мамины руки. Именно мамины руки сомкнули вокруг неё крепления, чтобы она не упала, обернули так же надежно, как это было в утробе... именно мамин голос пел колыбельную − мелодию, которую она вечно пронесёт в межзвёздных путешествиях.
«Огни Сайгона красные с зеленым, а фонари Ми Тхо блестят неярко»...
Когда «Тигрица под баньяном» пристыковалась к орбитальной станции у Пятой планеты, её окликнул корабль постарше, «Мечта о просе» − подруга, которую она часто встречала в долгих путешествиях.
− Я тебя искала.
− Да ну? − спрашивает «Тигрица под баньяном». Маршруты кораблей нетрудно отслеживать по их декларациям, но «Мечта о просе» стара и редко утруждает себя такими хлопотами − она привыкла, что другие корабли приходят к ней, а не наоборот.
− Хотела спросить, как ты. Когда я услышала, что ты вернулась на службу... − «Мечта о просе» замолкает в замешательстве и посылает по сети слабые сигналы осторожного неодобрения. − Рановато. Разве ты не должна скорбеть? Официально...
Официально сто дней слёз ещё не истекли. Но кораблей мало, и она не на государственной службе, в отличие от Куанг Ту, обязанного демонстрировать образцовое поведение.
− Я в порядке, − отвечает «Тигрица под баньяном». Она скорбит, но это не мешает ей работать, и вообще она подготовила себя к такому ещё со смерти отца. Она не ожидала, что это придёт так болезненно, так скоро, но она приготовилась к этому, скрепя сердце, так, как Куанг Ту никогда не будет готов.
«Мечта о просе» некоторое время молчит. «Тигрица под баньяном» чувствует её через пустоту − чувствует, как радиоволны бьются о корпус, быстрые уколы зондируют внутреннюю сеть и сводят воедино информацию о последних рейсах.
− Ты не в порядке, − говорит «Мечта о просе». − Ты стала медленнее и уходишь в глубокий космос дальше, чем следует, и... − Она делает паузу, в основном для эффекта. − Ты её избегаешь, разве не так?
Обе знают, о чём она говорит: о космической станции, которую строила мама, проекте, призванном стабильно и в изобилии обеспечивать Империю пищей.
− Меня туда не посылали, − отвечает «Тигрица под баньяном». Это не совсем ложь, но опасно близко к ней.  Лучше бы ей не знать о существовании станции − она не уверена, что вообще сможет её видеть. Её не волнует Туйет Хоа и мем-импланты, но станция была такой большой частью жизнь мамы, что эти напоминания могут оказаться невыносимыми.
Она разумный корабль. Её воспоминания никогда не потускнеют, не ослабнут и не исказятся. Она помнит песни и сказки, рассказанные шепотом в её коридорах; помнит, как путешествовала с мамой на Первую планету и улыбалась, когда мама показывала необычные места Императорского города: от зверинца до храма, где монахи поклоняются часовщику Чужаков. Помнит, как ослабевшая мама в последние дни, сгорбившись, шла отдохнуть в центральный отсек. Её затрудненное дыхание заполняло коридоры, пока «Тигрице под баньяном» самой не становилось трудно дышать.
Она помнит о маме всё, но космическая станция − место, где мама работала вдали от детей; проект, о котором она почти не говорила, чтобы не нарушить секретность, − вечно выпадала из её воспоминаний, вечно была обезличенной и далёкой.
− Понимаю, − говорит «Мечта о просе». Опять легкое неодобрение и ещё одно чувство, которое «Тигрица под баньяном» не может определить. Сомнение? Опасение нарушить приличия? − Дитя, ты не можешь так жить.
«Оставь меня в покое», − хочет сказать «Тигрица под баньяном», но, конечно, не может, не такому старому кораблю, как «Мечта о просе».
− Это пройдет, − отвечает она. − А я пока буду заниматься тем, чему меня учили. Меня не в чем упрекнуть.
Она умышленно отвечает на грани дерзости.
− Не в чем, − соглашается «Мечта о просе». − Я и не упрекаю. Не мне тебя учить, как справиться с горем. − Она издает короткий смешок. − Ты знаешь, есть люди, которые ей поклоняются? Я видела храм на Пятьдесят второй планете.
Более лёгкая и радостная тема для разговора.
− Я тоже видела, − отвечает «Тигрица под баньяном». − На Тридцатой планете.
Там стоит статуя мамы. Она улыбается безмятежно, как бодхисаттва, а люди возжигают благовония, прося у неё помощи.
− Ей бы понравилось.
Не слава и поклонение, просто её бы это от души позабавило.
− Хммм. Несомненно. − «Мечта о просе» начинает удаляться, связь с ней немного ухудшается. − Ещё свидимся. Помни, что я сказала.
«Тигрица под баньяном» запомнит, но без удовольствия. И ей не нравится тон, с которым её покидает старый корабль. Кажется, «Мечта о просе» что-то задумала − что-то типичное для стариков, что не оставит «Тигрице под баньяном» другого выбора, кроме как уступить тому, что «Мечта о просе» считает необходимым.
Что ж, ничего не поделаешь. Отправляясь с орбитальной станции в следующий рейс, «Тигрица под баньяном» устанавливает слежку за «Мечтой о просе» и время от времени мониторит сигналы. Похоже, другой корабль не делает ничего неожиданного или подозрительного, и некоторое время спустя «Тигрица под баньяном» перестает следить.
Прокладывая путь между звёздами, она вспоминает.
За неделю до смерти мама пришла на борт и бродила между стен с их бесконечными бегущими текстами. Это всё стихи, которым она учила «Тигрицу под баньяном» в детстве. Благодаря низкой гравитации мама двигается без особого труда, в очередной раз шагая по кораблю к центральному отсеку. Она садится, держа на коленях чашку тёмного чая − по её словам, ей нужен крепкий, чтобы перебить привкус лекарств, которыми её пичкают. Центральный отсек наполняется ароматом свежевскопанной земли, пока «Тигрица под баньяном» не начинает ощущать вкус чая, который не может пить.
− Дитя? − позвала мама.
− Да?
− Мы можем улететь ненадолго?
Разумеется, это не положено, она разумный корабль, все её перемещения четко ограничены и закреплены предписаниями. Но она согласилась. Предупредив космическую станцию, направилась в глубокий космос.
Мама ничего не говорила. Глядя перед собой, прислушивалась к странным звукам, к эху собственного дыхания, смотрела на маслянистые разводы на стенах, а «Тигрица под баньяном» придерживалась курса, напрягаясь и скрипя, её тянуло во все стороны, будто она плыла по стремнине. Мама что-то бормотала под нос. «Тигрица под баньяном» не сразу поняла, что это слова песни, и как аккомпанемент включила музыку по громкой связи.
− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...
Она вспоминает мамину улыбку, абсолютную безмятежность на её лице; то, как она встает после их возвращения в обычное пространство, − плавно и невероятно грациозно, словно в этот самый момент отбросила всю боль и слабость, поглощенная музыкой или путешествием, или и тем, и другим. Она вспоминает тихие слова мамы, когда та покидала центральный отсек.
− Спасибо, дитя. Ты молодец.
− Пустяки, − ответила она, а мама улыбнулась и сошла с корабля, но «Тигрица под баньяном» услышала слова, которые та не произнесла. Конечно, это был не пустяк. Конечно, это кое-что значило − побыть вдали от всего, даже на короткий миг, повисеть, не испытывая никакого груза или ответственности, в бесконечности космоса. Конечно.
Черед сто три дня после маминой смерти из Императорского дворца пришло послание. Ей предписывалось забрать Парчового стража с Первой планеты и перевезти на...
Будь у неё сердце, оно бы остановилось в этот миг.
Парчовый страж летит на космическую станцию мамы. Неважно зачем и надолго ли − только «Тигрица под баньяном» должна отправиться с ним. А она не может. Это выше её сил...
Под приказом приписка, и «Тигрица под баньяном» знает, что в ней окажется. Что сначала для этой миссии предназначалась «Мечта о просе», которая, не в состоянии выполнить задание, рекомендовала вместо себя «Тигрицу под баньяном».
Прародители...
Как она посмела?
«Тигрица под баньяном» не может отказаться от приказа или передать его кому-то другому. Не может и отругать более старый корабль − но если бы она могла, прародители, если бы могла...
Это неважно. Станция − просто место, пусть немного значимое для неё, но ничего такого, чего бы она не выдержала. Она побывала во многих местах по всей Империи, это всего лишь ещё одно.
Всего лишь ещё одно.
Парчовый страж молод, неопытен и ему не чужда доброта. Как и предписано, он восходит на её борт на Первой планете, и она так поглощена стараниями успокоиться, что забывает его поприветствовать, но, похоже, он этого не замечает.
Она встречала его раньше, на похоронах. Это он приносил соболезнования Куанг Ту и известил о том, что тот не получит мамины мем-импланты.
Конечно.
«Тигрица под баньяном» находит лазейку в протоколе: она не обязана беседовать с пассажирами, особенно с высокопоставленными, выполняющими служебные поручения. Они могут счесть обращение бесцеремонностью. Поэтому она не разговаривает, а он сидит в своей каюте: читает отчеты, смотрит видео, как и другие пассажиры.
Перед самым выходом из глубокого космоса она медлит, как будто это что-то изменит − как будто там её ждет демон или, возможно, нечто более древнее и ужасное; нечто, что разобьет её самообладание безо всякой надежды на восстановление.
«Чего ты боишься?» − спрашивает внутренний голос, и она не уверена − мамин или «Мечты о просе», как не уверена в своём ответе.
Станция выглядит не так, как она ожидала. Это каркас, работа в самом разгаре: масса кабелей и металлических балок, на которых ползают роботы, и в центре жилые отсеки, такие маленькие посреди недоделанного сооружения. Обманчиво обыденный вид, тем не менее станция так много значила для мамы. Это её предвосхищение будущего Империи, и ни Куанг Ту, ни «Тигрице под баньяном» нет здесь места.
И всё же... всё же станция имеет вес. Она имеет значение − как незаконченный рисунок, оборванное на середине строфы стихотворение; копье, остановившееся в дюйме от сердца. Она умоляет − требует − чтобы её достроили.
Парчовый страж заговорил:
− У меня есть дела на борту. Подождешь меня?
Спросив, он проявил любезность, поскольку она ждала бы в любом случае. Но он удивил её, когда оглянулся, сходя с неё.
− Корабль?
− Да?
− Соболезную твоей утрате. − Его голос был невыразительным.
− Не стоит, − отвечает «Тигрица под баньяном».
Он едва заметно улыбается.
− Я мог бы сказать банальность насчет того, что твоя мать жила работой, если бы думал, что это что-то изменило бы для неё.
«Тигрица под баньяном» некоторое время молчит. Она смотрит на станцию внизу, слушает едва различимые радиопереговоры − учёные вызывают друг друга, докладывают об успехах, неудачах и десяти тысячах маленьких существ, составляющих проект такой величины. Мамино предвосхищение, мамина работа − люди называют это делом её жизни, но, конечно, «Тигрица под баньяном» и Куанг Ту тоже дело её жизни, только в другом смысле. И тогда она понимает, почему «Мечта о просе» прислала её сюда.
− Станция что-то значила для неё, − наконец говорит она. − Не думаю, что она была бы недовольна её завершением.
Он медлит. Возвращается на корабль и смотрит вверх, прямо туда, где находится центральный отсек. Затем опускает взгляд под влиянием эмоции, которую «Тигрица под баньяном» не может определить:
− Станцию закончат. Новый сорт риса, который они вывели... Окружающую среду придется строго контролировать, чтобы рис не погиб от холода, но... − Он делает глубокий дрожащий вдох. − Подобные станции будут по всей Империи − и всё благодаря твоей матери.
− Конечно, − соглашается «Тигрица под баньяном». И единственные слова, что приходят ей на ум, − те же, которые когда-то произнесла мама: − Спасибо, дитя. Ты молодец.
Она смотрит, как он уходит, и думает о маминой улыбке. О маминой работе и о том, что было между работой: песни, улыбки и похищенные мгновения − всё это выстроилось у неё внутри с ясностью и стойкостью алмаза. Она думает о воспоминаниях, которые несет в себе − и пронесет сквозь века.
Парчовый страж пытался извиниться за мем-импланты, за наследие, которое никогда не достанется ни ей, ни Куанг Ту. В конце концов, это того стоило − сказать ей, что их жертва не напрасна.
Но, если честно, это не имеет значения. Имеет значение для Куанг Ту, но она не её брат. Она не связана гневом или обидой, и она не горюет так, как он.
Вот что имеет значение: она хранит все воспоминания о маме, и мама теперь здесь, с ней − вечно неизменная, вечно прекрасная и неутомимая, вечно летящая среди звёзд.

Конец

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 2

Первая часть повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2211.html

Улун. Чайные мастера тщательно готовят эти сорта чая, создавая широкий спектр вкусов и оттенков. Настой сладкий, некрепкий, при последующем заваривании появляются новые нотки.
***

Туйет Хоа проснулась со смутным, нарастающим чувством тревоги и страха, но потом вспомнила о процедуре.
Жива. И в здравом уме. По крайней мере...
Она сделала глубокий, судорожный вдох и поняла, что лежит дома в своей постели. Сердце бешено колотилось. Её разбудил мягкий толчок общественной сети − вспышка света, которую включили роботы в фазе быстрого сна. Это не будильник, а скорее уведомление о сообщении с пометкой «срочно».
Только не это.
Где-то в глубине сознания сигнал повлек мысль, которая не была её собственной. Напоминание, что она должна просмотреть сообщение − как новый начальник отдела она обязана уделять внимание посланиям от подчиненных.
Профессор Дуй Уен, кто же ещё.
При жизни профессор была волевым человеком, и смерть этого не изменила. Но из-за того, что она была просто начальником отдела Хоа, а не кровной родственницей, связь ощущалась как-то... неправильно. Словно Дуй Уен говорила через толстое стекло.
Хоа понимала, что ей ещё повезло − мем-импланты представителя чужой семьи могут необратимо повредить мозг, если пятнадцать незнакомцев без всякого понимания и сочувствия сражаются за контроль над твоими мыслями.  Она слышала профессора Дуй Уен, а иногда и призрачные далекие голоса предков Дуй Уен. Но так уж всё устроено. Могло быть намного хуже.
Но могло быть и намного лучше.
Она встала, игнорируя настойчивый голосок из подсознания, призывающий к исполнительности, и потопала на кухню.
Роботы уже отставили в сторону утренний чай Хоа. До процедуры у неё была привычка брать его на работу. В те дни Дуй Уен с каждым днем всё больше худела и бледнела, а затем её присутствие на работе сменила череда памяток и видеозвонков − последние отчаянные инструкции по проекту, прежде чем она выпустит его из рук. Хоа наслаждалась покоем, стараясь не думать о приближающейся кончине профессора Дуй Уен − моменте, когда они окажутся в пучине космоса без разумного корабля, несущего их вперед.
Теперь Хоа ценила иной покой. Теперь по утрам она первым делом пила чай, надеясь, что в столь ранний час у мем-имплантов не будет повода её дергать.
Но в это утро её надежды не оправдались.
Усевшись, Хоа вдохнула лёгкий ореховый аромат, нечто среднее между цветочным и сладким. Рука над чашкой дрожала − Хоа на пару драгоценных минут мысленно заблокировала профессора Дуй Уен, чтобы урвать еще несколько мгновений покоя, пока его не разобьет суровая действительность.
Затем уступила и открыла сообщение.
Оно оказалось от Луонг Йа Лан, исследовательницы, работающей над кислотным балансом. На видео из лаборатории она выглядела бледной, но хорошо держалась.
− Мадам Хоа. Сожалею, но вынуждена вам сообщить, что образцы на Четвертом рисовом чеке поразил грибок...
В глубинах мозга Хоа зашевелилась профессор Дуй Уен и начала анализировать новости по мере их поступления, загружая данные по внутренней сети станции. Хорошо ещё, что она действовала не быстрее самой Хоа и на обработку ей требовалось минут пятнадцать-двадцать. Разумеется, у профессора были свои подозрения − что-то насчет именно этого рисового штамма. Возможно, из-за внедрённых в него изменений, чтобы рис рос при звёздном свете. Изменения позаимствовали у ночных медовосонь с Шестнадцатой планеты. Возможно, причина в условиях среды на рисовом чеке...
Хоа налила себе ещё чаю и некоторое время наблюдала за роботами. Было тихо, голос Дуй Уен в голове медленно затихал. Одна. Наконец-то одна.
В прошлый раз Четвертый рисовый чек проверял Ан Ханг − студент Йа Лан. Он толковый и увлеченный юноша, но не очень аккуратный. Йа Лан следовало спросить его, смотрел ли он сам или поручил роботам, а если сам − то следовал ли инструкциям.
Она отправилась в лабораторию − в голове по-прежнему тишина. Идти было недалеко: станцию ещё строили, и на ней пока что находились только лаборатория и жилые помещения для десяти исследователей − громадные, гораздо больше тех, которые они получили бы на своих домашних станциях.
Снаружи, за металлическими стенами, усердно трудились роботы. Укрепляя конструкцию, они последовательно накладывали слои пола и стен на каркас, намеченный гранд-мастером Гармоничного Проектирования. Даже не вызывая на импланты видео, Хоа знала, что они там и тоже делают свою работу. Конечно, они не единственные заняты делом: алхимики в Императорских Цехах тщательно разрабатывают конструкцию Разума, который однажды возьмет под контроль всю станцию. Прежде чем поместить его в материнскую утробу, алхимики должны удостовериться, что в нём нет ни малейших изъянов.
Йа Лан в лаборатории занималась пострадавшим рисовым чеком и, когда вошла Хоа, бросила на неё извиняющийся взгляд.
− Вы получили моё сообщение.
Хоа поморщилась.
− Да. Вы успели провести анализ?
− Нет, − вспыхнула Йа Лан.
Хоа понимала. На анализ, если делать его как полагается, двадцати минут не хватит. И тем не менее...
− Какие-нибудь догадки уже есть?
− Возможно, из-за влажности.
− Ханг...
Йа Лан покачала головой.
− Я тоже проверила. В чек не попали никакие посторонние примеси, последний раз Ханг открывал его две недели назад.
Чеки находились под стеклянными колпаками, что облегчало контроль за средой обитания и позволяло роботам, а по случаю и учёным, наблюдать за ними.
− Грибок может находиться в скрытом состоянии более двух недель, − мрачно заметила Хоа.
Йа Лан вздохнула.
− Конечно. Но я по-прежнему считаю, что дело в среде обитания: её не так просто сформировать правильно.
Влажно и темно − на рисовых чеках превосходные условия для уймы других живых существ, а не только для культур, в которых так отчаянно нуждается Империя. Планет с собственными названиями мало, и ещё меньше таких, где можно выращивать пищу.  Профессор Дуй Уен предвосхищала создание сети космических станций, подобных этой, на которых будут рыбоводческие пруды и плантации риса, растущего прямо при звёздном свете, а не при искусственном освещении, имитирующем свет Старой Земли; продукты питания, на выращивание которых не нужно тратить уйму ресурсов.
И все они верили в эту мечту, как умирающий, увидевший проблеск реки. Сама императрица верила в это так сильно, что из-за профессора Дуй Уен нарушила заведенный порядок и передала её мем-импланты Хоа, а не сыну Дуй Уен. Хоа помнила тихого мальчика по новогодним визитам, теперь он вырос и сам стал учёным. На похоронах он был сердит, да и кто бы не злился? Мем-импланты должны были перейти ему.
− Знаю, − сказала Хоа.
Опустившись на колени, она вывела на импланты данные о рисовом чеке, и поле зрения заполнили графики температуры за последний месяц. Все небольшие понижения соответствовали проверкам, когда исследователи открывали плантацию.
− Профессор? − в замешательстве окликнула Йа Лан.
− Да? − Хоа не шелохнулась.
− За несколько месяцев это третий рисовый чек, на котором проблемы с данным сортом...
Хоа услышала непроизнесенный вопрос. Другой сорт − на чеках с Первого по Третий − тоже не всегда был в порядке, но не настолько часто.
Внутри зашевелилась профессор Дуй Уен. «Дело в температуре, − мягко, но настойчиво указала она. − Медовосони живут в очень узком диапазоне температур, и модифицированный рис, возможно, тоже».
Хоа подавила грубый ответ. Возможно, измененный рис и с изъяном, но лучшего у них нет.
Профессор Дуй Уен не согласилась. Сорт на чеках с Первого по Третий был лучше: привой жизненной формы с непронумерованной и незаселённой планеты Пи Хуонг Ван. Привоем стали люминесцентные насекомые, обитающие в воздушной среде, непригодной для дыхания человека. Они были излюбленным выбором профессора Дуй Уен.
Хоа не нравились люминесценты. Воздух Пи Хуонг Ван содержал иной баланс окислителей: он легко воспламенялся от чего угодно − огненные штормы были там ужасающе обычными, они выжигали деревья до углей, а птицы на лету превращались в обугленные скелеты. На космической станции пожар слишком опасен. Профессор Дуй Уен доказывала, что Разум, всесторонне контролирующий станцию, можно приспособить к новому балансу окислителей, можно добавить в воздушную среду воды, чтобы уменьшить вероятность возгорания на борту.
Хоа в это не верила. Модифицировать Разум очень затратно, гораздо дороже, чем регулировать температуру на рисовом чеке. Она вызвала данные с рисовых чеков, хотя прекрасно понимала, что профессор Дуй Уен до неё их уже пересматривала.
Профессор Дуй Уен была достаточно вежлива, чтобы не упрекать Хоа, хотя та чувствовала её неодобрение, как занесённое острие. Извлечение памяти странным образом изменило профессора Дуй Уен. Симуляция в голове Хоа после всех стабилизационных регулировок, сокращений лишних эмоций абсолютно, до боли отличалась от женщины, которую она знала: сохранилась вся острота ума, весь огромный багаж знаний, но не осталось ни капли сопереживания, которое сделало бы её присутствие более терпимым. Хотя, возможно, к лучшему было то, что ничего не осталось и от слабости, которая охватила Дуй Уен под конец − кожа почти не скрывала проступающих костей, глаза на бледном овале лица выделялись синяками, голос, отдающий распоряжения, дрожал...
Чеки с Первого по Третий процветали; возможно, урожай на них меньше, чем на Старой Земле, но стыдиться было нечего. На Третьем чеке обнаружили очаг инфекции, но роботы с ним справились.
Хоа немного понаблюдала за роботами, снующими по стеклянному куполу над чеком, − блестящий металл, на сочленениях ног дрожит свет. Она так и ждала, что от малейшего толчка вспыхнет пламя. Показатели температуры во всех трех чеках сильно скачут, а содержание легковоспламеняющихся газов гораздо выше уровня, который не вызывал бы у неё беспокойства.
− Профессор? − Йа Лан всё ещё ждала у Четвертого чека.
Там был только один рисовый чек с гибридом медовосонь − новый, ещё не прошедший испытания. В голове зашевелилась профессор Дуй Уен, указывая на то, что и так до боли очевидно. Сорт недостаточно стоек − империя не может позволить себе полагаться на такую хрупкую культуру. Хоа должна поступить разумно и отправить его в отходы. Следует переключиться на другой сорт, который предпочитала Дуй Уен, и неважно, что Разуму станции придется поддерживать немного другой баланс окислителей?
Вот как поступила бы профессор Дуй Уен.
Но она не Дуй Уен.
Разумы делают гармоничными. Если в один из них внести дисбаланс...последствия для станции будут серьезнее, чем просто изменения в составе атмосферы. Риск слишком высок. Она это знала так же хорошо, как и всех своих предков, которые были недостаточно богаты и влиятельны, чтобы передать ей собственные мем-импланты, и ей досталось только это бледное, ущербное подобие.
«Тупица».
Хоа закрыла глаза, закрыла мысли, заглушая голос в голове до шепота, и с небольшим усилием погрузилась вновь в утреннюю безмятежность, когда, вдыхая ореховый аромат чая, готовилась к новому дню.
Она не профессор Дуй Уен.
Когда болезнь профессора Дуй Уен усилилась, Хоа боялась остаться предоставленной сама себе. По ночам она лежала без сна, думая о том, что будет с замыслами Дуй Уен и что она будет делать без руководства.
Но теперь она знала.
− Займитесь тремя другими резервуарами, − сказала Хоа. − Посмотрим, как себя будет вести этот сорт при более жесткой регулировке температуры. И если вам попадется Ханг, попросите его обследовать привой − возможно, удастся найти хорошее решение в этом направлении. 
Императрица считала Дуй Уен особо важным ресурсом и позаботилась о том, чтобы её мем-импланты перешли к Хоа − чтобы та могла пользоваться советами и знаниями, необходимыми для завершения строительства станции, в которой так отчаянно нуждалась Империя. Императрица ошиблась, и если это изменническая мысль, то кому какое дело?
Потому что ответ на смерть профессора Дуй Уен, как и на всё остальное, пронзительно прост: незаменимых нет, и они будут делать то же, что и все − каким-то образом действовать дальше.


Окончание повести здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2583.html

Альетт де Бодар. Три чашки горя при свете звёзд. Часть 1.

Умерла профессор Дуй Уен, руководившая важными научными разработками во благо Империи. Её дети скорбят по утрате, а преемница Туйет Хоа продолжает исследования.
В рассказе три линии, связанные с тремя сортами чая. По словам самой Альетт де Бодар, зелёный чай в рассказе – это сэнтя, а тёмный чай – не привычный нам чёрный, который китайцы называют красным, а ферментированный чай пуэр.
Рассказ получил премию Британской Ассоциации Научной Фантастики 2016 г. и номинировался на Локус.
Three Cups of Grief, by Starlight. 2015
Цикл «The Universe of Xuya» («Вселенная Сюйя»)
Переведено при поддержке группы "Литературный перевод". 2018 г.


Зелёный чай. Зелёный чай делают из пропаренных или слегка подсушенных чайных листьев. Заварка светлая, с приятным травяным вкусом. Перенастаивать нельзя, иначе чай становится горьким.
***

После похорон Куанг Ту ушел в свою каюту и сидел в одиночестве, пялясь невидящим взглядом на неторопливый балет роботов-уборщиков по крохотной комнатке − металлические стены уже сияли первозданной чистотой, все следы присутствия мамы и её многочисленных плакальщиков уже отскребли. Он отключился от общественной сети − невыносимо смотреть на краткие сводки о жизни мамы, бесконечные записи похоронной процессии, стотысячную толпу зевак на кладбище, которые собрались на прощальную церемонию, словно стервятники, пирующие на чужом горе. Они же не знали маму, их её смерть не затронула, а цена возложенным цветам та же, что и защите Парчового стража.
− Старший брат, я знаю, что ты здесь, − раздался голос за дверью. − Можно войти?
Ну конечно. Куанг Ту и не пошевелился.
− Я ведь сказал, что хочу побыть один.
Послышалось фырканье, похожее на усмешку.
− Хорошо. Если ты настаиваешь...
Его сестра, «Тигрица под баньяном» материализовалась на кухне и зависла над полированным столом с остатками утреннего чаепития. Конечно, это была не совсем она, она − Разум, заключенный в центральном отсеке космического корабля, слишком тяжелого, чтобы покинуть орбиту. Поэтому на планету она проецировала аватар − свою идеально визуализированную уменьшенную копию − изящную и четкую, с небольшим черным пятном в знак траура.
− Как это типично, − сказала она, паря в воздухе. − Нельзя просто так отгораживаться ото всех.
− Хочу и отгораживаюсь, − огрызнулся Куанг Ту, чувствуя себя так, будто ему снова восемь лет и он пытается переспорить сестру − впрочем, как всегда безуспешно. Как и другие разумные корабли, злилась она редко. То ли такими их конструировали в Императорских Цехах, то ли потому, что их жизнь исчислялась веками, а жизнь Куанг Ту (и мамы) − десятилетиями. Он решил было, что она и горевать не умеет, но что-то в ней изменилось − движения стали медленными и осторожными, словно она могла сломаться от чего угодно.
«Тигрица под баньяном» зависла над обеденным столом, глядя на роботов. Взломать их пара пустяков; в комнате нет ничего достойного защиты. Да и кто будет красть этих роботов?
Всё равно самое ценное у Куанг Ту уже забрали.
− Оставь меня в покое, − сказал он, но на самом деле этого не хотел. Не хотел сидеть в одиночестве, слушая тишину и клацанье по металлическому полу роботов, начисто лишенных человеческого тепла.
− Не желаешь поговорить об этом? − поинтересовалась «Тигрица под баньяном».
Не было нужды уточнять, о чем именно, и он не стал обижать её притворным непониманием.
− Какой в этом смысл?
− Побеседовать, − с противоестественной рассудочностью ответила она. − Это помогает. По крайней мере, мне так говорили.
В ушах Куанг Ту опять зазвучал голос Парчового стража. Неторопливый, размеренный тон, выражающий соболезнование его утрате, а затем хмурый взгляд и будто удар ножом в живот.
«Вы должны понять, что работа вашей матери была неоценимой...»
«Неординарные обстоятельства...»
Неспешная, высокопарная грамотная речь; витиеватые казенные слова, знакомые наизусть, − вот единственное извинение, которое выразило ему государство в сверхофициальных формулировках меморандумов и эдиктов.
− Она... − Куанг Ту сделал глубокий судорожный вдох − от горя или от гнева? − Я должен был получить её мем-импланты.
На сорок девятый день после похорон лаборатория извлечёт и законсервирует личность матери и её воспоминания, а потом она войдет в ряды заархивированных предков. Конечно, это будет не она, а всего лишь симуляция, призванная делиться знаниями и давать советы. Но хоть что-то. Хоть так заполнить ужасную пустоту в его жизни.
− Это было твоё право как старшего, − ответила «Тигрица под баньяном». Что-то в её тоне...
− Ты против? Хотела их себе?
Порой семьи разбивались и по менее существенным причинам.
− Разумеется, нет. − У сестры вырвался беспечный смешок. − Не говори глупости. Что мне с ними делать? Просто... − Она замялась, неуверенно раскачиваясь вправо-влево. − Тебе нужно что-то ещё. Кроме мамы.
− Ничего мне больше не нужно!
− Ты...
− Тебя тут не было, − сказал Куанг Ту.
Она улетала в рейсы, перевозила пассажиров между планетами империи Дай Вьет, прыгала из одного мира в другой, не задумываясь о прикованных к планетам людях. Она... она не видела, как из трясущихся рук мамы падает стакан и разбивается со звуком выстрела. Не переносила её каждый вечер в постель, отмечая развитие болезни по тому, как тело становится всё легче, а под туго натянутой кожей всё сильнее проступают ребра.
Мама почти до самого конца оставалась сама собой − сохраняла ясность ума и полностью сознавала, что происходит. Как будто с ней ничего не стряслось, она делала пометки в отчетах своей группы и отправляла инструкции на строящуюся космическую станцию. Было ли это благословением или проклятием? Куанг Ту не знал ответа и не был уверен, что хочет знать ужасную правду, которая расстроила бы его.
− Я была здесь. − Голос «Тигрицы под баньяном» звучал мягко и задумчиво. − В самом конце.
Закрыв глаза, Куанг Ту опять ощутил в воздухе антисептики, резкий аромат болеутоляющих и кислый запах тела, которое наконец не выдержало и сломалось.
− Прости. Была. Я не хотел...
− Знаю, что не хотел. − «Тигрица под баньяном», придвинувшись, коснулась его плеча, − призрачное, почти неуловимое дуновение, которое сопровождало его всё детство. −  Но тем не менее. Заботы о маме занимали всю твою жизнь. Ты можешь говорить, что просто выполнял сыновний долг; можешь говорить, что это пустяки. Но... теперь всё, братец. Всё кончено.
«Не кончено», − хотел он сказал, но слова сестры гулким эхом звенели в ушах. Он повернулся к алтарю, к голограмме мамы над подношением − чай с рисом, которыми покойная должна подкрепиться по пути через Преисподнюю. Видеоролики сменялись один за другим. Вот мама, беременная его сестрой; движения скованные и замедленные, как у всех, кто вынашивает Разум. Вот мама с Куанг Ту и «Тигрицей в баньяне» перед алтарем предков поминает годовщину дедушкиной смерти. Вот мама получает медаль Хоанг Мина из рук тогдашнего министра научных исследований. А вот ролик, снятый перед постановкой диагноза, когда мама уже начала слабеть и худеть, − она настаивает на том, чтобы вернуться в лабораторию, к своей рабочей группе и заброшенным исследованиям.
Он опять вспомнил Парчового стража и слова, от которых сдавило горло, будто удавкой палача. Как он посмел! Как они все посмели?
− Она вернулась домой. − Он не знал, как словами выразить царившее в его душе смятение. − К нам, к своей семье. В конце концов. Это ведь что-то значит?
«Тигрица под баньяном» ответила иронично:
− Разве императрица ухаживала за мамой, когда та по ночам просыпалась и, кашляя, выплевывала легкие?
Крамолой было даже подумать такое, не то что произнести вслух, хотя Парчовая стража посмотрела бы на это сквозь пальцы, учитывая их горе и негодование, а также всю пользу, которую приносила мама на службе императрице. По правде говоря, это мало кого из стражи волновало.
− Разве императрица сидела подле неё, когда она умерла?
Мама тогда цеплялась за его руку, в ее широко распахнутых глазах виднелась сетка кровеносных сосудов, и в них стоял страх.
− Я... дитя, прошу...
Он застыл и стоял так, пока за спиной не послышался шепот «Тигрицы под баньяном»:
− Огни Сайгона красные с зелёным, а фонари Ми Тхо блестят неярко... − Старинная колыбельная с Земли. Знакомый медленный, успокаивающий ритм, и Куанг Ту невольно начал подпевать.
− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...
Мама расслабилась, прижавшись к нему, а они пели до тех пор, пока... Куанг Ту так и не понял, когда она умерла, когда из глаз пропал блеск, а лицо разгладилось. Когда он поднимался от её смертного ложа, песня ещё звучала в его голове, а в мире образовалась огромная брешь, которую ничем не заполнить.
Потом, когда закончилось раскидывание ритуальных банкнот и в могилу бросили последнюю горсть земли, состоялся разговор с Парчовым стражем.
Парчовый страж был юным, с детским лицом и совершенно неопытным, но в его движениях уже сквозило высокомерие избранного. Он подошел к стоящему у могилы Куанг Ту, якобы выразить соболезнования, и произнес всего пару фраз, которых хватило, чтобы выдать его истинные цели и еще раз пошатнуть мир Куанг Ту.
«...Мем-импланты вашей матери перейдут профессору Туйет Хоа, которая больше всех достойна продолжать её исследования...»
Разумеется, империи требуется пища, нужно выращивать рис в космосе, получать лучшие и более стабильные урожаи, чтобы прокормить народ. Разумеется, Куанг Ту не хочет, чтобы люди голодали. Однако...
Испокон веков мем-импланты передавались от родителей к детям. Они были семейным достоянием, возможностью получать советы предков даже после их смерти. Когда мама умирала, его утешала мысль, что он не потеряет ее. Разве что ненадолго и не по-настоящему.
− Они забрали её у нас, − сказал Куанг Ту. − Уже в который раз. Теперь, когда она наконец-то должна принадлежать только нам... Когда она должна вернуться к семье...
«Тигрица под баньяном» не шелохнулась, но на стене возникла видеозапись похорон, которые транслировала общественная сеть. В маленьком помещении было мало места для всех, кто пришел отдать дань памяти; множество людей в полном молчании теснились в коридорах и нишах.
− Они тоже понесли утрату.
− А ты не горюешь?
Аватар качнулся из стороны в сторону, что означало пожатие плечами.
− Не так сильно, как ты. Я её помню, а никто из них нет.
Кроме Туйет Хоа.
Он знал Туйет Хоа, из года в год она навещала их на третий день Нового года, отдавая дань уважения учителю, и превращалась из недосягаемой взрослой в женщину не намного старше Куанг Ту и «Тигрицы под баньяном», хотя её неловкость в общении с ними осталась. Несомненно, в идеальном мире Туйет Хоа у мамы не было бы детей, чтобы ничто не отвлекало от работы.
− Нужно двигаться дальше, − мягко произнесла «Тигрица под баньяном», приблизившись к брату и вместе с ним глядя на алтарь.
Роботы собрались на кухне и начали готовить свежий чай, чтобы заменить три чашки на алтаре.
− Смирись с тем, что таков порядок вещей. Ты же знаешь, тебе всё компенсируют − предложат повышение, дадут премию. Вот увидишь − твоя карьера пойдет как по маслу.
Подачки или подкуп, плата за утрату того, что не имеет цены.
− Честная сделка, − с горечью заметил Куанг Ту. Они прекрасно знали ценность того, что переходит к Туйет Хоа.
− Разумеется, − ответила «Тигрица под баньяном». − Но ты попросту загубишь здоровье и карьеру, и ты же понимаешь, что мама бы этого не хотела.
Можно подумать... Хотя нет, он несправедлив. Мама могла отдаляться, с головой погружаясь в работу, но всегда находила время для детей. Воспитывала, играла с ними, рассказывала сказки о принцессах и рыбаках, о крепостях, исчезнувших за одну ночь; а позже они с Куанг Ту подолгу гуляли по садам Лазурных Драконов, с восхищением рассматривая сосну или журавля в небе и оживленно обсуждая будущую карьеру Куанг Ту в Министерстве труда.
− Нельзя чтобы всё пошло прахом, − сказала «Тигрица под баньяном». Прямо под её аватаром появились роботы с восхитительным чаем: ароматная зеленая жидкость в чашке с селадоновой глазурью, покрытой мелкими трещинками, словно яичная скорлупа.
Куанг Ту взял чашку, вдохнул приятный травяной аромат − маме понравится, даже на том свете.
− Знаю. − Он поставил чашку на алтарь. Ложь слетела с его губ столь же легко, как и последнее дыхание мамы.

Продолжение здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/2415.html

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 3

Окончание повести.

− Они идут в Прайм, − сказала Кук. − Все данные транслируются в Прайм, и они исходят почти от всех кораблей на свалке.
− Не понимаю, − ответила Лан Нхен.
Она перетащила на корабль собственное оборудование, осторожно сдвигая терминалы, назначения которых не знала. Она не осмелилась приблизиться к центру, где техника Чужаков заняла всё место двоюродной бабушки, заслонив Разум и все кабели, которые соединяли её с кораблем.
На одном из экранов висела заставка: ночь на незнакомой планете − планете Чужаков, с обтекаемыми автолётами и роями роботов-помощников; широкие, безликие улицы засажены такими высокими и такими совершенными деревьями, что они могут быть только результатом долгой селекции.
− Её здесь нет, − сказала Кук.
− Не... − Лан Нхен хотела сказать, что не понимает, но тут до неё дошла истинная важность слов Кук. − Нет? Кук, она жива. Я вижу этот корабль, я слышу её вокруг...
− Да, да, − с легким нетерпением отозвалась Кук. − Но это... это что-то вроде бессознательных процессов, как дыхание во сне.
− Она спит?
− Нет. − Помолчав, Кук очень осторожно произнесла: − Кузина, я думаю, бабушка в Прайме. Передаваемые данные... они похожи на мыслительные процессы Разума, сильно сжатые и упакованные вместе. Возможно, на другом конце что-то распаковывает эти данные и посылает их... Р-р, я не знаю! Куда нужно, туда и посылает.
Лан Нхен удержалась от еще одного признания в невежестве и прибегла к банальности:
− В Прайме.
Это было чудовищно: Разум − любимый корабль, у которого есть семья, − усыпили, а потом пробудили где-то в другом месте, на незнакомой планете, среди чужой культуры, просто пересадили, как цветок или дерево... − Она в Прайме.
− На каком-нибудь терминале или её используют как источник энергии для чего-то, − мрачно сказала Кук.
− Зачем столько хлопот? − удивилась Лан Нхен. − Такие огромные затраты только затем, чтобы получить ещё один компьютер.
− Разве я знаю, что творится у Чужаков? − Лан Нхен представила, как Кук воздевает руки в своём обычном жесте. − Кузина, я просто говорю как есть.
В любом случае Чужаков − Галактическую Федерацию Объединенных Планет − очень трудно понять. Они потомки участников флота Исхода, который наткнулся на обособленную галактику. Десятилетия они прожили в изоляции, предоставленные сами себе. Они устроили у себя массовые этнические чистки, прежде чем вышли со своих родных планет и затеяли безжалостную конкуренцию за ресурсы и пригодные для обитания миры.
− Ладно, ладно. − Лан Нхен сделала медленный вдох, стараясь сосредоточиться на первоочередной проблеме. − Можешь пошагово объяснить, как оборвать передачу?
− Я бы на твоём месте сначала починила корабль, − фыркнула Кук.
Лан Нхен опустилась на колени перед оборудованием и уставилась на кабель, обвивший выступ корабля.
− Хорошо, приступим к тому, зачем пришли. Ты видишь?
Молчание; затем перед ней возникла голограмма Кук в полный рост. Хотя аватар был намечен лишь условно, двоюродная прабабушка всё равно передавала достаточно деталей, чтобы создать узнаваемый образ Кук.
− Мило, − сказала Лан Нхен.
− Ха-ха-ха, − ответила Кук. − Для трансляции подробностей не достаточно пропускной способности − надо экономить для детализации на твоей стороне.
Она подняла руку, показывая на самый дальний экран у стены.
− Отсоедини сначала его.
Это было медленно и мучительно. Кук указывала, и Лан Нхен, проверяя, отсоединяла и сдвигала. Дважды её пальцы оказывались слишком близко к кабелю, и рядом − чересчур близко − раздавался электрический треск.
Они двигались от стен к центру помещения, оставив гору оборудования напоследок. Первые попытки Кук привели к тому, что с жутким звуком выскочил какой-то кабель. Они подождали, но ничего не произошло.
− Похоже, мы что-то сожгли, − сказала Лан Нхен.
− Очень жаль. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет времени на осторожность. Может... полчаса до того, как включатся другие системы защиты. − Кук двинулась дальше, указывая на следующий маленький и широкий терминал: − Выруби вот этот.
Когда они закончили, Лан Нхен отступила, чтобы окинуть взглядом свою работу.
Центральный отсек вернул свой прежний вид: вместо оборудования Чужаков на месте Разума торчали знакомые выступы и острые органические иглы. Стало видно и саму Разум − она уютно покоилась в своей колыбели, обхватив системы управления кораблем, каждая из её бесчисленных рук занимала разъем. Огромная голова − шар неправильных очертаний, покрытый проводами и венами, − отражала огни. Выжженная отметина после атаки Чужаков была отчетливо видна: темная и продолговатая, она повредила пару вен и зацепила один из разъемов − он выгорел до чернильного цвета.
Лан Нхен выдохнула: она даже не сознавала, что перестала дышать.
− Ей повредили разъем.
− И поцарапали, но не убили − добавила Кук. − Как ты и говорила.
− Да, но...
Но одно дело снова и снова запускать симуляции атаки, всё время получая одни и те прогнозы; и совсем другое увидеть, что симуляции соответствуют правде и повреждение можно исправить.
− У тебя в сумке должен быть другой разъем. − сказала Кук. − Я расскажу, как его подключить.
Закончив, Лан Нхен отошла на шаг назад и стала смотреть на двоюродную бабушку, испытывая странное ощущение, что она вторглась без приглашения. Центральные отсеки Разумов были их цитаделью, местом, где они могли изменять реальность по своему желанию и выглядеть так, как им хотелось. Видеть двоюродную бабушку такой, без всяких прикрас... это тревожило сильнее, чем предполагала Лан Нхен.
− Что теперь? − спросила она Кук.
Даже без детального изображения Лан Нхен знала, что кузина улыбается.
− Теперь вознесём прародителям молитву о том, чтобы для её возвращения было достаточно прервать трансляцию.

***

Ещё одна ночь в Прайме. Кэтрин, задыхаясь, просыпается от цепких объятий ночного кошмара − на этот раз снились красные огни, и бегущий текст, и ощущение нарастающего холода в костях, холода настолько сильного, что казалось, она никогда не согреется, сколько бы одежды на себя ни напяливала.
Джоанны нет. Рядом, тихо посапывает во сне Джейсон, и Кэтрин внезапно затошнило, когда она вспомнила, что′ он ей сказал, как буднично он говорил о блокировании памяти, о том, что у неё украли дом и дали взамен новый. Она ждёт, что тошнота пройдет, ждёт, что всё устроится как обычно. Но неприятное ощущение не проходит.
Поэтому она встает, подходит к окну и смотрит на Прайм − широкие чистые улицы, ухоженные деревья, балет автолётов в ночи − мириады танцев, составляющих общество, которое держит её взаперти от рассвета до заката и всю ночь. Ей интересно, что сказала бы Джоанна, но, конечно, Джоанна больше никогда ничего не скажет. Джоанна ушла вдаль, в темноту.
Тошнота не желает уходить, она распространяется, пока всё тело не начинает казаться клеткой. Поначалу Кэтрин думает, что ощущение только в животе, но оно поднимается, пока руки и ноги тоже не становятся тяжёлыми и слишком маленькими, и вот уже любое движение даётся с трудом. Она поднимает руки, борясь с впечатлением, что эти отростки ей не принадлежат, и трогает лицо, ища знакомые черты, что-то, что привяжет её к реальности. Тяжесть распространяется, сдавливает грудь, становится трудно дышать − ребра трещат, а ноги делаются неподъёмными. Голова кружится, как перед обмороком, но милосердная темнота не снисходит.
− Кэтрин, − шепчет она. − Меня зовут Кэтрин.
На губах невольно возникает другое имя. Ми Чау. Имя, которым она назвала себя на языке вьетов − в краткое мгновение перед тем, как её разорвали лазеры, перед тем, как она погрузилась во мрак. Ми Чау, принцесса, которая невольно предала отца и свой народ и чья кровь превратилась в жемчужины на дне океана. Она пробует имя на вкус, и, похоже, отныне это единственное, что ей принадлежит.
Она вспоминает, как впервые очнулась в Прайме в странном теле, с трудом дыша, силясь понять, почему она такая маленькая, так далеко от звёзд, которые вели её через космос. Вспоминает, как словно призрак бродила по коридорам Заведения, пока её не сломило осознание того, что галактинцы сделали с ней, и она резала вены в ванной, глядя, как кровь неторопливо собирается в лужу у её ног, и думая только о побеге. Она вспоминает, как очнулась второй раз как Кэтрин, забыв всё.
Джоанна, Джоанна не выжила в своей второй жизни, и сейчас где-то в недрах Заведения у неё начинается третья: темнокожий ребенок, который ничем не выделяется среди других темнокожих детей, лишенный воспоминаний, не считая сумбурных обрывков.
Огни на улице не потускнели, но она видит звёзды над Праймом − яркие и чужие, собранные в незнакомые созвездия, и вдруг вспоминает, как они лежали вокруг неё и показывали путь от одной планеты к другой, как её охватил холод глубокого космоса, как только она погрузилась в него, чтобы лететь быстрее. Такой же холод сейчас держится в её костях − напоминание о том, что она должна быть больше, намного обширнее...
Звёзды повсюду, и на них накладываются лица двух женщин дай-вьетов, они настойчиво зовут её. Зовут вернуться в тело, изначально принадлежавшее ей, в объятия семьи.
− Сюда, сюда, − шепчут женщины, и их голоса перекрывают всё: дыхание Джейсона в спальне, гул автолётов, слабый запах чеснока из кухни. − Бабушка, сюда!
Она больше, чем это тело; больше, чем эти жизненные рамки, − она мысленно проникает в ангары и жилые отсеки, в люльки с капсулами. Она вспоминает семейные праздники, все поколения детей, гулявших в её коридорах, вспоминает прикосновения их рук к её металлическим стенам; как они смеялись, бегая наперегонки; приглушённые разговоры их матерей в центральном отсеке на Новый Год; прикосновение к её внешнему корпусу кисточки, которой рисовали ветку цветущего абрикоса на удачу...
− Кэтрин? − зовет сзади Джейсон.
Усилием воли она поворачивается, каким-то образом находя силы оставаться в сознании в этом маленьком, тесном теле одновременно с другим, большим. Он смотрит на неё, опираясь одной рукой на дверной косяк. Его лицо в звёздном свете полностью побледнело.
− Я вспоминаю, − шепчет она.
Он с мольбой протягивает руки.
− Кэтрин, пожалуйста. Не уходи.
Она знает, что Джейсон хочет как лучше. Всё, что он от неё скрывал, он скрывал из любви, чтобы она оставалась живой и счастливой, чтобы держать её рядом несмотря на всё, что должно было их разделять. И даже теперь мысль о его любви стала шипом в её сердце, последним сожалением, легким и печальным, против наплыва воспоминаний, но не таким уж несущественным.
Там, куда она идет, она никогда не будет одна. Не так, как было с Джейсоном, когда ей казалось, что кроме неё ничего в мире не имеет значения. У неё будет семья, толпа ожидающих её детей, тетушек и дядюшек, но ничего похожего на ничем не замутненное уединение, в котором они с Джейсоном делили всё и вся. У неё не будет другого такого возлюбленного − наивного, открытого и так сильно убежденного в том, что′ он хочет и на что он готов ради этого. В обществе дай-вьетов не может быть таких людей, как Джейсон, − которые не знают своего места, не умеют быть смиренными, принимать поражения и склоняться перед необходимостью.
Там, куда она идет, они никогда не будет одна, и всё равно будет страшно одинокой.
− Пожалуйста, − говорит Джейсон.
− Прости, − отвечает она. − Я вернусь...
Обещание ему, Джоанне, которая больше не может услышать её и узнать. Всё её существо расширяется, начинает испаряться, как вода, выплеснутая в костер, и в последний момент она обнаруживает, что тянется к Джейсону, в последний раз пытается к нему прикоснуться, в последний раз увидеть его лицо, хотя этим она разбивает собственное сердце, о существовании которого и не подозревала.
− Кэтрин.
Он с рыданием снова и снова шепчет её имя, и это то ложное имя, которое всё ещё цепляется к ней со своими горько-сладкими воспоминаниями, которое она забирает с собой, когда всё её существо раскрывается − и она улетает к ждущим звездам.

                                                                  Конец

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 2

Продолжение повести. Первая часть здесь:
https://anahitta-n.livejournal.com/1518.html

− Мне жаль, − сказал Джейсон Кэтрин. − Совет отклонил твой первый вариант будущей работы.
Кэтрин сидела в кресле очень прямо и старалась не обращать внимания на неудобную одежду − слишком открытую на груди, чересчур широкую в бедрах. Ей пришлось в спешном порядке подгонять штанины, когда они с Джоанной обнаружили, что портниха ошиблась с длиной.
− Понимаю, − ответила она, потому что больше сказать было нечего.
Джейсон сверлил взглядом металлическую поверхность стола, будто мог призвать назначение из ниоткуда. Кэтрин знала, что он желает добра, и, наверное, сам вызвался сказать ей лично, а не предоставил это какому-нибудь незнакомцу, которому на неё наплевать. Но в тот момент она не хотела, чтобы он напоминал о том, что работает на Совет в «Защите дай-вьетских беженцев» и тоже приложил руку, неважно в какой малой степени, к тому, что её пожелания отвергли.
Наконец Джейсон медленно и осторожно произнес слова, которые, без сомнения, повторял дюжину раз в день:
− Правительство проявляет большое внимание к выбору работы для беженцев. Твоё назначение на космическую станцию кажется... нецелесообразным.
Нецелесообразно. Кэтрин продолжала улыбаться, держать на лице маску, хотя было больно приподнимать уголки губ и щурить глаза, делая вид, что она довольна.
− Понимаю, − повторила она, зная, что бесполезно говорить что-то другое. − Спасибо, Джейсон.
Джейсон покраснел.
− Я пытался возражать, но...
− Знаю, − сказала Кэтрин.
Он был клерком, вот и всё, − молодой гражданский служащий в самом низу иерархии Совета. У него нет никакой возможности добиться того, что она желает, даже если он хочет ей угодить. В любом случае, ничего удивительного. После Мэри, Оливии и Джоанны...
− Знаешь что, − сказал Джейсон. − Давай встретимся вечером? Сходим куда-нибудь, чтобы всё забылось.
− Ты же знаешь, что всё не так просто, − ответила Кэтрин. Как будто ресторан или прогулка к водопаду или что ещё приятное имеет в виду Джейсон, может заставить её забыть.
− Да, но с Советом я ничего не могу поделать, − твердо произнес он. − Зато могу подарить приятный вечер.
Кэтрин заставила себя улыбнуться.
− Буду иметь в виду. Спасибо.
Когда она вышла через широкую арку из здания, в оконных стеклах сверкнуло солнце, и на короткий миг она перестала быть собой. Она смотрела на звездный свет, отражающийся в стеклянных панелях, на пожилую женщину, которая проводила рукой по стене и улыбалась с душераздирающей печалью... Кэтрин моргнула, и всё исчезло, осталось только чувство печали, тревоги, будто она упустила что-то важное.
Джоанна ждала ее на лестнице, сложив на груди руки, а её взгляд мог просверлить дыру в газоне.
− Что они тебе сказали?
Кэтрин пожала плечами, удивляясь, с каким трудом дается такой простой жест.
− Наверное, то же, что и тебе. Нецелесообразно.
Они все просили о таком назначении − о чём-нибудь, связанном с космосом: в обсерватории, на космической станции или, в случае Джоанны, прямо просились в команду тихоходного корабля. Всем отказывали примерно по одной и той же причине.
− Куда ты подашься? − спросила Джоанна.
Ее собственный измятый листок уже упокоился в ближайшем терминале по переработке. Она отправлялась на север, в Стил, на археологические раскопки.
Кэтрин пожала плечами с небрежностью, которой не ощущала. Им всегда было так легко под звездами, они всегда тосковали по космосу, жаждали быть ближе к родным планетам, висеть в невесомости без привязи; там, где их не будут оценивать и осуждать за то, что им недостаёт качеств, которые вообще не свойственны их народу.
− Я стану репортёром.
− Ты хотя бы не уедешь далеко, − заметила Джоанна с легкой обидой.
− Да.
Офис новостной компании находился в двух кварталах от Заведения.
− Уверена, что Джейсон приложил руку к твоему назначению, − сказала Джоанна.
− Он ничего об этом не говорил...
− Разумеется, он бы не сказал, − тихо фыркнула Джоанна. Её мало волновал Джейсон, но она знала, как много значит для Кэтрин его общество и насколько больше станет значить, если её с Кэтрин разделит целый континент. − Джейсон трезвонит о своих неудачах, потому что они его беспокоят. Вряд ли ты когда-нибудь услышишь от него об успехах, он боится прослыть хвастуном. − Выражение её лица изменилось, смягчившись. − Ты ему небезразлична, знаешь − по-настоящему. Тебе повезло в этом мире.
− Я знаю, − ответила Кэтрин, думая о прикосновениях его губ к своим; о его руках, обнимающих её, пока она не почувствует себя цельной. − Я знаю.
Повезло в этом мире − она и Джейсон, и её новая квартира, и насиженные места − недалеко от Заведения, хотя она на самом деле не уверена, было ли последнее благословением, хочет ли она помнить годы, когда наставница вбивала в них подобающее поведение: лишения, если они говорили не на идеальном галактическом; долгие часы мытья общежитских туалетов за малейший намек на недовольство едой; ночь, которую они провели голыми снаружи, на крепнущем холоде, потому что не могли  вспомнить, какой галактический президент колонизировал Долговременную Станцию.  − и как наставница нашла их, сбившихся в кучку, чтобы сохранить тепло и не заснуть, и отправила в карцер на пять часов, отругав за то, что они вели себя как дикие животные.
Кэтрин вдавила ногти в ладони, чтобы боль вернула ее в настоящее, на ступени центрального офиса Совета, увела от Заведения и всего, что оно для них означало.
− Мы свободны, − наконец сказала она. − Только это имеет значение.
− Мы никогда не будем свободны, − мрачно ответила Джоанна. − На твоих документах есть отметка «Заведение». И даже если бы её не было − ты правда веришь, что мы сольемся с остальными?
В Прайме, где дай-вьетов не привечали, не было никого, полностью похожего на воспитанниц Заведения. Никого с такими глазами, с таким цветом кожи − даже манера себя вести не полностью изменилась за годы обучения.
− Ты когда-нибудь думала... − Джоанна замолчала, будто размышляла над чем-то настолько значительном, что это невозможно облечь в слова.
− Думала о чём? − спросила Кэтрин.
Джоанна прикусила губу.
− Ты когда-нибудь думала, каково было бы остаться с родителями? С нашими настоящими родителями?
С родителями, которых они не помнили. Они проверяли − никто из детей Заведения не помнил ничего до появления здесь. Наставница говорила − это потому что их забрали слишком маленькими, и это к лучшему. Джоанна, конечно, предполагала что-то более зловещее − в Заведении с ними что-то сделали, чтобы держать послушными.
На мгновение Кэтрин подумала о жизни среди дай-вьетов − идиллический образ дружной семьи, как в голофильмах, − мираж, который разбился на куски о неопровержимую реальность видео с родами.
− Мы стали бы там племенными кобылами, − сказала она. − Ты видела...
− Сама знаю, что видела, − резко ответила Джоанна. − Но, может... − Она побледнела. − Может, это было бы не так уж плохо, в обмен на всё остальное.
Быть любимыми, пользоваться уважением, находиться на своем месте; иметь возможность смотреть на звёзды, не задаваясь вопросом, которая из них твой дом, и не мечтая вернуться в семью.
Кэтрин потерла живот, вспоминая видео и существо, которое выбралось из живота женщины, всё в металлических гранях и блестящих кристаллах, покрытое кровью матери, и на мгновение она будто сама стала той женщиной − парила над её телом, отделенная от оков плоти, и наблюдала, как в страданиях даёт жизнь. Это ощущение прошло, но Кэтрин по-прежнему чувствовала, что она распространилась, дальше, чем должна была быть, и смотрела на себя со стороны, на то, как проходит её жизнь, незначительная и бессмысленная, полностью ограниченная от начала до конца.
Может, Джоанна права. Может, это вообще было бы не так и плохо.

***

Корабль оказался меньше, чем ожидала Лан Нхен, − она судила по «Киноварной усадьбе», которая принадлежит к более старому поколению, а «Цитадель черепахи» при таких же технических возможностях гораздо меньше.

Со снаряжением на плечах Лан Нхен вышла из ангара в жилые отсеки. Она ожидала встретить хитроумные защитные системы вроде дронов, но здесь ничего не было. Только от стен исходило знакомое вязкое ощущение живого корабля − признак того, что заключенный здесь Разум ещё жив, но висит на волоске. Стены были голыми, без украшений, к которым Лан Нхен привыкла в «Киноварной усадьбе» − ни движущейся каллиграфии, ни сменяющихся космических пейзажей или цветов; тишину не оживляли фоновые мелодии цитры или другие звуки.
Она не могла тратить время попусту − Кук говорила, что у них два часа до того, как запустятся системы защиты и вручную будут активированы более мощные средства охраны, но Лан Нхен, не удержавшись, заглянула в один из жилых отсеков. Он тоже был пуст, на стенах отметины выстрелов. единственное цветное пятно − немного засохшей крови на кресле, напоминание о трагедии − поражении в бою, расправе с экипажем и транспортировке обломков на свалку. Засохшая кровь и на столе голограмма женщины, любимой матери или бабушки: простой покинутый портрет и никаких подношений или ладана − всё, что осталось от разрушенного алтаря прародительницы. Лан Нхен сплюнула на пол, чтобы отвадить злых духов, и вернулась в коридоры.
Она и вправду чувствовала себя здесь как в усыпальнице. Было такое однажды, когда старшая сестра взяла её с Кук провести ночь в семейной гробнице, и они почти не спали − не из-за чудовищ или чего-то подобного, а потому что всё пронизывали гнетущая тишина, запах ладана и погребальных подношений, напоминающих о том, что они тоже смертны.
Что Разумы тоже могут умереть − и спасательные операции бесполезны, − нет, нельзя так думать. С ней Кук, и вместе они...
Она уже давно не слышала Кук.
Лан Нхен настороженно остановилась: тихо не только на корабле, мёртвое молчание и в её системе связи. С тех пор... с тех пор, как она ступила на «Цитадель черепахи». Тогда она последний раз слышала кузину: спокойные указания насчет аварийной готовности, ворот ангара, что в итоге всё будет хорошо...
Она проверила связь. Похоже, исправно, но на всех частотах слышался только треск. Наконец она отыскала канал, который был забит меньше остальных.
− Кузина? Ты меня слышишь?
Шум на линии.
− Очень... плохо. − Голос Кук с трудом можно было узнать. − Здесь... какие-то... помехи...
− Знаю, − ответила Лан Нхен. − Шум на всех каналах.
Кук ответила не сразу, а когда заговорила, её голос словно стал ещё дальше − у неё опять появилась интересная проблема.
− Не... шум. Они передают... данные. Нужно...
И связь оборвалась. Лан Нхен перепробовала все частоты, пытаясь найти более чистый канал, но − ничего. Она подавила ругательство − несомненно, Кук найдет способ обойти любую блокировку Чужаков на корабле, но это крайне странно. Зачем передавать данные? Если чтобы заглушать связь предполагаемых злоумышленников, то это как-то несущественно − по крайней мере, на фоне защитных дронов и подобных им механизмов.
Она прошла по коридорам, поднялась по винтовой лестнице в центральный отсек − в ушах ничего, кроме треска, ритмичного напева, стирающего любую связную мысль. Но это лучше, чем тишина, чем ощущение, будто идешь под водой в затонувшем городе, чувство, что опоздала, что двоюродная бабушка уже мертва без надежды на восстановление, и всё, что можно сделать, − убить её раз и навсегда и избавить от страданий...
Она ни с того ни с сего вспомнила видео, в котором прабабушка, уютно устроившись, сидела в центральном отсеке. Это были первые годы жизни «Цитадели черепахи», ключевые моменты её детства, когда мать оставалась на борту и руководила взрослением Разума. Прабабушка рассказывала кораблю сказки, а «Цитадель черепахи» старалась изобразить слова в бегущем тексте на стенах, смеясь от удовольствия, если у неё получалось, − милая и юная, не ведающая о том, какой конец её ожидает.
В отличие от остального корабля в центральном отсеке было тесно − место Разума из конца в конец оказалось завалено оборудованием Чужаков. Лишь кое-где под ним проглядывал металл. Шипы и выступы корабля торчали под странными углами, на них блестела непонятная темная жидкость. Лан Нхен обошла место Разума вместе с нагроможденным на нём оборудованием Чужаков − скопление кабелей и незнакомых механизмов − похоже, понадобится некоторое время, чтобы в них разобраться.
На мониторах вокруг мелькали графики и диаграммы, показывая изменения параметров, которых Лан Нхен не понимала, − они выглядели как показатели жизненных функций, но непонятно каких.
Она поклонилась Разуму как младшая старшей − слегка, потому что не была уверена, видит ли её Разум. Подтверждения этому отсутствовали − как словесные, так и любые другие.
Её двоюродная бабушка здесь. Должна быть здесь.
− Кузина. − Голос Кук опять зазвучал в ушах − отчетливый и необычно взволнованный.
− Почему я так хорошо тебя слышу? − спросила Лан Нхен. − Потому что я в центральном отсеке?
− Вряд ли, − фыркнула Кук. − Как раз из центрального отсека транслируются все данные. Я просто нашла способ отфильтровать передачу на обеих сторонах. Интереснейшая задача...
− Сейчас не время, − ответила Лан Нхен. − Мне нужно, чтобы ты направляла ход реанимации...
− Нет, не нужно, − отозвалась Кук. − Сначала послушай, что я скажу.

***

Звонок раздался ночью: мужчина в униформе Совета спрашивал Кэтрин Джордж − как будто не знал, что перед экраном стоит именно она, растрепанная и бледная, в три часа утра.
− Да, это я, − сказала Кэтрин.
Она боролась с ночными кошмарами − всё чаще и чаще просыпалась среди ночи с воспоминаниями о том, что всё её тело было забрызгано кровью; что она беспомощно наблюдала за гибелью звезд; о треске и мгновении, когда она зависла одна в темноте, зная, что получила смертельный удар...
Мужчина говорил спокойно и бесстрастно. В Стиле произошел несчастный случай, непредвиденное прискорбное происшествие, и Совет приносит ей свои соболезнования − они извиняются за поздний звонок, но сочли необходимым сообщить...
− Понимаю, − ответила Кэтрин.
Она держалась неестественно прямо, помня о своем последнем столкновении с Советом − тогда Джейсон назвал её желание попасть в космос нецелесообразным. Когда они сказали, что Джоанна...
Джоанна.
Вскоре слова мужчины заскользили мимо неё, как вода по стеклу, − пустые утешения и соболезнования, а у неё словно вырвали сердце. Она боролась с рыданиями, с тошнотой, хотела повернуть время вспять, к прошлой неделе, когда Джейсон со смущенной улыбкой подарил ей веточку цветущего абрикоса; хотела вдохнуть пряный аромат лимонного кекса, который он испек для неё, снова увидеть, как он с напускным равнодушием ожидает, понравится ли ей угощение. Хотела оказаться в его крепких объятиях и услышать, что всё хорошо, что всё будет хорошо, что с Джоанной всё в порядке.
− Мы обзваниваем её подруг, − говорил мужчина, − и, поскольку, вы были очень близки...
− Понимаю, − произнесла Кэтрин. Конечно, до него не дошла ирония: в прошлый раз Совету − Джейсону − она ответила точно так же.
Мужчина прервал связь, и Кэтрин осталась одна. Она стояла посреди гостиной и боролась с захлестнувшими чувствами − смутно знакомым неприятным ощущением в животе, осознанием того, что она чужая среди галактинцев; что она здесь не по своему желанию и не может уйти; что её жизнь должна быть более значительной, более насыщенной, чем медленное постепенное умирание, чем тиражирование новостей, в которых нет ни малейшего её вклада, − и что жизнь Джоанны должна была быть более значительной...
Экран всё ещё мигал. Какое-то более раннее сообщение от Совета, которого она не видела? Но почему...
На ощупь в темноте она ввела команду восстановить сообщение. Пока оно обрабатывалось, экран ненадолго почернел, и затем Кэтрин увидела лицо Джоанны.
На мгновение − бесконечное, мучительное мгновение она с облегчением подумала, что произошла ошибка, что Джоанна жива, но тут же осознала свою глупость − это же не звонок, а просто послание из могилы.
Джоанна была бледной, такой бледной, что Кэтрин захотелось её обнять, соврать, как и раньше, что всё будет хорошо, − но она больше не произнесет этих слов, никогда.
− Прости, Кэтрин, − сказала Джоанна. Её голос дрожал, а под глазами залегли круги на пол-лица, отчего она выглядела как бледный кошмар из фильмов ужаса − призрак, неприкаянная душа, упырь, жаждущий человеческой плоти. − Я не могу, больше не могу. В Заведении было хорошо, но теперь становится хуже. Я просыпаюсь по ночам и чувствую себя больной − как будто всё хорошее ушло из мира, будто еда стала безвкусной, а я как привидение прозябаю день за днем, словно вся моя жизнь бессмысленна и лжива. Что бы они ни сделали в Заведении с нашими воспоминаниями, теперь это нарушилось. Я разрываюсь на части. Прости, но я этого больше не вынесу. Я... − Она на мгновение посмотрела мимо камеры и опять повернулась к Кэтрин. − Я должна уйти.
− Нет, − прошептала Кэтрин, но она ничего не могла изменить. Ничего не могла сделать.
− Ты всегда была самой сильной из нас, − сказала Джоанна. − Пожалуйста, помни об этом. Пожалуйста. Кэтрин.
Затем камера выключилась, в комнате повисла гнетущая тишина, и Кэтрин почувствовала, что плачет, хотя слез не осталось.
− Кэтрин? − сонным голосом позвал из спальни Джейсон. − Ещё слишком рано, чтобы проверять рабочую почту...
Работа. Любовь. Бессмысленно, как говорила Джоанна. Кэтрин подошла к огромному окну и стала смотреть на распростертый внизу город − могущественный Прайм, центр Галактической Федерации. Здания окутаны светом, по улицам проносятся автолёты, в центре очертания громады Парламента − гордое доказательство того, что Галактическая Федерация по-прежнему контролирует большую часть галактики.
Огней слишком много, чтобы увидеть звёзды, но Кэтрин всё равно могла их представить, всё равно чувствовала их притяжение − всё равно помнила, что одна из них была её домом.
«Ложь, − говорила Джоанна. − Сфабрикованная, чтобы удержать нас здесь».
− Кэтрин?
Джейсон остановился за её спиной, обняв одной рукой за плечи − неловкая нежность, как всегда, как в тот день, когда он предложил жить вместе, стоя на одной ноге и не глядя на Кэтрин.
− Джоанна умерла. Покончила с собой.
Она скорее почувствовала, чем увидела, что он застыл. Спустя некоторое время Джейсон произнес изменившимся голосом:
− Мне так жаль. Я знаю, как много она значила...
Он осёкся и тоже молча стоял, глядя на город внизу.
Ее охватило то же чувство, что и в детстве, когда она посыпалась по ночам, − смутное ощущение, что с миром что-то не так; что в тенях скрываются наблюдатели, выжидающие возможности её схватить; что она не совсем вернулась в свое тело; что рука Джейсона на её плече − просто прикосновение призрака; что для безопасности недостаточно даже его любви. Что мир вокруг неё распадается на части, снова и снова. Она сделала вдох, надеясь рассеять это ощущение. Конечно, это просто горе, усталость, но ощущение не проходило, и от этого её почти тошнило.
− Лучше бы нас убили, − сказала Кэтрин. − Это было бы милосерднее.
− Убили? − переспросил Джейсон с неподдельным удивлением.
− Когда нас забрали у родителей.
Джейсон немного помолчал. Затем произнес:
− Мы не убийцы. Ты что, считаешь нас чудовищами из сказок, которые убивают и сжигают всех, кто от них отличается? Конечно же, мы не такие.
В его тоне больше не было неуверенности или неловкости. Кэтрин будто прикоснулась к какому-то глубокому источнику, содрала часть кожи, под которой оказались первобытные рефлексы.
− Вы стерли нам память. − Она даже не пыталась сдержать горечь.
− Нам пришлось. − Джейсон покачал головой. − Иначе вас бы убили. Ты это знаешь.
− Как я могу тебе доверять?
«Посмотри на Джоанну, − хотела она сказать. − Посмотри на меня. Как ты можешь говорить, что оно того стоило?»
− Кэтрин... − устало произнес Джейсон. − Мы это уже проходили. Ты с ранних лет смотрела видеофильмы. Мы не задавались целью похитить у вас детство, и ни у кого другого тоже. Но если вас оставить... в неприкосновенности, бывают несчастные случаи. По недосмотру. Как с Джоанной.
− Как с Джоанной. − Теперь её голос дрожал, но Джейсон не шевелился, не делал ничего, чтобы успокоить её или обнять крепче. Наконец она повернулась, пристально посмотрела ему в лицо. Его пронизывал свет, вера, его взгляд был обращен в сторону, и всё его существо лучилось абсолютной убежденностью в своей правоте, в том, что они все правы, и похищенное детство − малая цена за то, чтобы стать галактинцем.
− В ход шло всё подряд. − Джейсон медленно и спокойно, как ребенку, объяснял текст, который они снова и снова проходили за годы совместной жизни, всегда возвращаясь к тому же чудовищному, непростительному выбору, который сделали за них. − Ножницы, ножи, разбитые бутылки. Вы резали вены, вешались, накачивались лекарствами... Нам пришлось... пришлось заблокировать вашу память, чтобы вы начали с чистого листа. 
− Пришлось. − Теперь её трясло, а он по-прежнему не понимал. Она по-прежнему не могла заставить его понять.
− Клянусь, Кэтрин. Это был единственный путь.
И она знала, всегда знала, что он говорит правду − не потому что прав, а потому что искренне не представляет для них иного будущего.
− Понимаю, − сказала она. Её не покидала тошнота, ощущение неправильного − отвращение к Джейсону, к жизни в ловушке, к тому, во что она превратилась или во что её превратили. − Понимаю.
− Думаешь, мне это нравится? − В его голосе звучала горечь. − Думаешь, мне теперь хорошо спится? Изо дня в день я ненавижу этот выбор, хотя не я его сделал. Каждый день я спрашиваю, мог ли Совет вделать что-то другое, принять другое решение, которое бы не отняло у тебя всё, чем ты была.
− Не всё, − ответила Кэтрин − медленно, осторожно. − Мы по-прежнему выглядим как дай-вьеты.
Джейсон поморщился, вид у него был неуверенный.
− Это твоё тело, Кэтрин. Разумеется, никто его у тебя не отнимет.
Разумеется. Вдруг, судя по неловкому виду Джейсона, Кэтрин поняла, что они могли и это изменить, так же легко, как исказили память. Сделать кожу светлее, исправить разрез глаз, помочь ей влиться в галактическое общество. Но они не сделали. До последнего стой на своём, сказала бы Джоанна.
− То есть изменить тело – это слишком, а вот украсть память – нормально?
Джейсон вздохнул и, отвернувшись к окну, стал смотреть на улицу.
− Нет, конечно, не нормально, и я сожалею. Но как еще мы могли сохранить вам жизнь?
− Может, мы не хотели жить.
− Не говори так, прошу. − Его голос изменился, в нём зазвучали страх и стремление защитить. − Кэтрин, все заслуживают жить. Особенно ты.
«Возможно, я − нет», − подумала она, но Джейсон крепко обнимал её, не давая уйти, − её якорь в квартире, в гостиной, в жизни.
− Ты не Джоанна, − сказал он. − Ты это знаешь.
«Самая сильная из нас», − говорила Джоанна. Кэтрин чувствовала себя не сильной, а хрупкой и плывущей по течению.
− Нет, − сказала она наконец. − Конечно же, нет.
− Идем, − произнес Джейсон. − Я приготовлю чай. Тебе это нужно, судя по твоему виду. На кухне и поговорим.
− Нет. − Она подняла голову − нашла в темноте его губы, впитывая его дыхание и тепло, чтобы заполнить пустоту внутри. − Вот что мне нужно.
− Уверена? − Джейсон казался нерешительным − милый, невинный и наивный − всё это в нем так притягивало Кэтрин. − Ты не в том состоянии, чтобы...
− Ш-ш-ш. − Она прижала пальцы к его губам, которые только что целовала. − Ш-ш-ш.
Позже, когда они закончили заниматься любовью, она, положив голову ему на руку, слушала неторопливое биение его сердца, как единственную отраду, и задавалась вопросом, как долго сможет противиться пустоте.

Продолжение следует...

Альетт де Бодар «Ждущие звёзды». Часть 1

Лан Нхен летит на кладбище космических кораблей, разбитых в сражении. Есть слабая надежда на то, что её двоюродная бабушка – Разум, одушевляющий корабль, − ещё жива. В то же время в центре Галактической Федерации ищет место в жизни Кэтрин, воспитанная врагами своего народа.
«Небьюла»-2013 в номинации «Короткая повесть».

Перевод выполнен при поддержке проекта «Литературный перевод». 2018 г.

Свалка космических кораблей находилась в изолированном участке Чужаков, одном из многочисленных белых пятен на межзвездных картах, не более и не менее интересном, чем соседние квадранты. Для большинства людей это была бы просто скучная часть длинного путешествия, которую корабли Разумов проскакивают, рассекая глубокий космос, а корабли Чужаков обходят на малой скорости, пока пассажиры спят в гибернационных камерах.

Только подобравшись ближе можно увидеть неуклюжие громады кораблей: отблески звездного света на металле, безупречно строгую красоту корпусов, хотя все они изуродованы и навсегда утратили способность двигаться. Это живые трупы, оставленные как напоминание о их поражении; наглое заявление Чужаков о своей военной мощи; напоминание о том, что их оружие способно сбить любой корабль Разума, за которым они погонятся.
На аппаратуре наблюдения «Киноварной усадьбы» корабли казались маленькими, как игрушечные модели или аватары, − Лан Нхен запросто уместила бы их на ладони и с такой же легкостью раздавила. По мере того как поле обзора аппаратуры двигалось, показывая один за другим корабли, одну за другой развалины, бесформенные груды сожженного и покореженного металла, вырванных механизмов, разбитых капсул и сломанных шаттлов, сердце Лан Нхен будто сжимал и раскалывал на куски ледяной кулак. Как подумаешь о Разумах внутри − мертвых или покалеченных, больше неспособных двигаться...
− Ее здесь нет, − проговорила она. На экране перед ней появлялось все больше и больше кораблей − груда трупов подавляла ее, вызывая жалость, горе и гнев.
− Терпение, дитя, − сказала «Киноварная усадьба». Как всегда, в голосе Разума звучало веселье − как-никак она прожила пять столетий и переживет Лан Нхен и ее детей настолько, что обращение «дитя» кажется ничтожным и неподходящим, чтобы выразить всю тьму поколений между ними. − Мы знали, что на это уйдет время.
− Она должна быть где-то с краю, − сказала Лан Нхен, прикусив губу.  Она должна там найтись, иначе спасательная миссия неизмеримо усложнится. − По словам Кук...
− Твоя кузина знает, что говорит, − ответила «Киноварная усадьба».
− Да, наверное.
Лан Нхен захотелось, чтобы Кук была здесь с ними, а не спала в своей каюте мирным сном младенца, но «Киноварная усадьба» заметила, что Кук нужно отдохнуть перед тем, что их ждет. Лан Нхен сдалась, уступив вышестоящему авторитету. Всё равно на Кук вполне можно было положиться в некоторых отношениях, пока дело не касалось коммуникабельности и умения вести переговоры. Зато в семье ей не было равных в технических вопросах, а её сеть контактов простиралась далеко в пространство Чужаков. Вот откуда они узнали о свалке...
− Там.
Датчики запищали, и на экране увеличилось изображение корабля на краю свалки, который казался даже меньше, чем громадины его сотоварищей. «Цитадель черепахи» принадлежала новейшему поколению кораблей, была по сравнению с предшественниками компактнее и маневреннее: разработанная для стремительных полетов и маневров, а не для перевозок, более изящная, чем любое другое произведение Имперского цеха. В отличие от других кораблей её нос и обшивка были декорированы, украшены многочисленными рисунками из старинных легенд и мифов, вплоть до дай вьетских со Старой Земли. Обшивку портил единственный след от выстрела − выжженная пробоина в одной из башен раскрашенной цитадели, покалечившая Разум, который одушевлял корабль.
− Это она, − сказала Лан Нхен. − Я ее где угодно узнала бы.
У «Киноварной усадьбы» хватило такта промолчать, хотя, конечно, она могла во мгновение ока сравнить конструкцию корабля с хранящимися в ее обширной базе.
− Значит, пора. Выпускать капсулу?
Внезапно ладони Лан Нхен стали скользкими от пота, а сердце в груди застучало в бешеном ритме, словно сошедшие с ума храмовые гонги.
− Да, наверное, пора.
По любым меркам их план был безумием. Проникнуть в пространство Чужаков, каким бы оно ни было уединенным, чтобы починить корабль, как бы легко он ни был поврежден...
Лан Нхен понаблюдала за «Цитаделью черепахи» − за изгибами корпуса, изящным откосом двигателей вдали от жилого отсека, выжженной отметиной в обшивке, похожей на пулевое ранение в груди. На носу тоже был небольшой рисунок, различимый только острым глазом: веточка цветущего абрикоса − символ удачи в новом году − её более тридцати лет назад вывела на корабле мать Лан Нхен как прощальный подарок двоюродной бабушке перед тем, как корабль отправился на своё последнее роковое задание.
Конечно, Лан Нхен бережно хранила в памяти каждую деталь корабля, каждый поворот коридоров внутри, каждый закуток, каждую впадинку и щель снаружи − знала их по изображениям. И даже до этого, до того, как в ее голове зародился план спасения, она стояла перед семейным алтарем, глядя на вращающуюся голограмму корабля, который был также её двоюродной бабушкой, и задавалась вопросом, как вообще можно бросить в беде Разум и поставить на нем крест.
Теперь она стала старше, достаточно взрослой, чтобы повидать такое, отчего стынет кровь; достаточно взрослой, чтобы замыслить собственное безрассудство и втянуть в него кузину и двоюродную прабабушку.
Определенно, взрослее. Возможно, мудрее, если им посчастливится выжить.

***

В Заведении о них рассказывали байки, да и в любом случае достаточно было только взглянуть на них − приземистые темные фигуры, особая манера щуриться при смехе. Были и другие подсказки: воспоминания, от которых Кэтрин просыпалась, тяжело дыша, сбитая с толку, и всматривалась в белые стены дортуара, пока не исчезали пульсирующие, спутанные образы, которые она не могла точно определить, и пока ее не убаюкивало дыхание множества спящих соседок. Необычные пристрастия в еде: тяга к рыбным соусам и ферментированному мясу. Неясное ощущение, что она не вписывается в коллектив, что общество давит на нее со всех сторон, − все это казалось ей бессмысленным.
Хотя должно было иметь смысл. Кэтрин забрали у дикарей ребёнком, как и её однокашниц, спасли от нищеты и опасностей, вывели на свет цивилизации − в белые стерильные комнаты и к пресной еде, в неловкие объятия, всегда казавшиеся фамильярными. Спасённая, как всегда говорила наставница, и её лицо преображалось, скулы резко обозначались на бледной коже. Попавшая в безопасность.
Кэтрин спрашивала, от чего она в безопасности. Поначалу они все спрашивали − все девочки в Заведении. Джоанна и Кэтрин были среди них самыми буйными.
Пока наставница не показала им видео.
Они все сидя за столами смотрели на экран в центре амфитеатра − в кои-то веки молча, не пихая друг дружку и не перешучиваясь. Даже Джоанна, которая всегда была первой язвой, ничего не говорила и не отрывалась от экрана.
На первом кадре была женщина, похожая на них, − меньше ростом и с более темной кожей, чем у галактинцев. Её огромный живот выступал, как опухоль из какого-нибудь фильма-катастрофы. Рядом стоял мужчина − судя по рассеянному взгляду, он что-то смотрел по сети через свои импланты, но вот женщина позвала его, держа руку на животе и морщась. В одно мгновение его взгляд стал осмысленным и отсутствующее выражение лица сменилось страхом.
За долю секунды до того, как наложилась звуковая дорожка с переводом, − на застывшее во времени мгновение слова и слоги сошлись вместе, зазвучали болезненно знакомо для Кэтрин, словно детские воспоминания, которые ей никогда не удавалось собрать по кусочкам, − краткие вспышки: новогодний фейерверк в замкнутом пространстве;, страх, что ее сожгут, нарушат способность её тела к исцелению... Затем это мгновение исчезло, как лопнувший шарик, потому что происходящее на экране приобрело самый страшный оборот.
Камера раскачивалась, стремительно двигаясь по пульсирующему коридору. Девочки слышали тяжелое дыхание женщины − она поскуливала как раненое животное, − а врач негромко подбадривал её.
− Она идет, − снова и снова шептала женщина, и врач кивал. Одной рукой он сжимал её плечо так сильно, что костяшки его пальцев стали цвета тусклой луны.
− Ты должна быть сильной, − сказал он. − Ханн, пожалуйста. Будь сильной ради меня. Это всё во благо Империи, да живет она десять тысяч лет. Будь сильной.
Видео оборвалось, затем − камера тряслась всё неистовее − в кадр стали вразброс попадать части тесного помещения с бегущим текстом на стене и множество других людей с одинаковым выражением страха на лицах; та женщина, лежа на спине, кричала от боли − при каждом рывке бедер у неё шла кровь. Камера переместилась к ёе ногам, где руки врача вытаскивали из темнеющего отверстия что-то гладкое и блестящее. Женщина закричала снова − и хлынула кровь, ещё больше крови, целые реки крови, которые невесть как помещались в её теле, а затем из неё вышло существо и стало очевидно, что, хотя оно выглядело как младенец с чересчур большой головой, для человека оно слишком угловатое и всё опутано проводами...
Затем изображение медленно потемнело, и на экране возникла та же женщина, уже обмытая врачами; существа − ребенка − нигде не было видно. Она смотрела в камеру, но отсутствующим взглядом, с уголка губ стекала слюна, а руки судорожно дергались.
Изображение опять потемнело, и опять появилась залитая светом комната, в которой, казалось, стало намного холоднее
− Вот так дай-вьеты рождают Разумы для своих космических кораблей, − сказала наставница в воцарившейся тишине. − Их помещают в матку женщины. Такая судьба была уготована всем вам. Каждой в этой комнате. − Она окинула взглядом всех девочек, задержавшись на Кэтрин и Джоанне, которые слыли в классе смутьянками. − Вот почему пришлось забрать вас, чтобы вы не стали племенными кобылами для мерзости.
«Мы», конечно, означает Совет − религиозных психов, как их называет Джоанна, − церковь избавителей, которые швыряют деньгами, финансируя спасение и обучение детей. Они считают священным любое живое существо от человека до насекомого (разумеется, девочкам было интересно, какое место отведено им в этой схеме).
Когда ученицы разлетелись, словно стайка воробьёв, Джоанна устроила во дворе заседание. Её глаза лихорадочно блестели.
− Они это подделали. Иначе никак. Придумали какое-то глупое объяснение, чтобы держать нас здесь в клетке. В смысле, зачем в наше время рожать естественным образом, если есть искусственные утробы?
Кэтрин, у которой всё ещё стояли перед глазами потеки крови на полу, содрогнулась.
− Наставница говорит, что они всё равно рожают сами. Они считают, что роды создают особую связь между Разумом и его матерью, но матери должны присутствовать и быть в сознании во время родов.
− Чепуха. − Джоанна покачала головой. − Даже близко не похоже на правду. Говорю же, это явно подделка.
− Выглядит по-настоящему. − Кэтрин вспомнила крики женщины; хлюпающий звук, с которым Разум вылез из её утробы; страх на лицах всех врачей. − Постановочный фильм не был бы таким... неприглядным.
Они видели художественные фильмы: глянцевые и ровные, с высокими мускулистыми актерами, красивыми элегантными актрисами, лишь с небольшой примесью искусственных дефектов, чтобы картина казалась правдоподобной. Девочки знали, как отличить их от остальных, потому что в Заведении умение отделять ложь от правды было жизненно важным.
− Готова поспорить, что они и такое могут подделать, − сказала Джоанна. − Они могут подделать что угодно, если захотят.
Но выражение её лица противоречило словам; даже она была потрясена. Даже она не верила, что они могут зайти так далеко.
− Не думаю, что это ложь, − подвела итог Кэтрин. − Не на этот раз.
И ей не надо было смотреть на лица остальных − и так ясно, что они тоже поверили, даже Джоанна со всей её враждебностью, и Кэтрин нутром почуяла, что это всё меняет.

***

Кук вышла на связь, когда капсула оторвалась от «Киноварной усадьбы», в душераздирающий момент, когда Лан Нхен перестала чувствовать гравитацию корабля, и уютную темноту капсулы сменили далекие очертания брошенных кораблей.
− Эй, кузина! Скучала по мне? − спросила Кук.
− Ага, я так по пожару скучаю. − Лан Нхен в последний раз проверила снаряжение − капсула была компактной, в кабину летчика с трудом втискиваешься, и Лан Нхен приходилось складывать все свои провода и устройства в закутки и щели суденышка, предназначенного лишь для аварийной эвакуации. Надо было попросить у «Киноварной усадьбы» обычный транспортный шаттл, но капсула меньше, ею легче управлять и в ней проще уклоняться от охраны кладбища.
− Ха-ха-ха, − сказала Кук без намека на веселье. − Между прочим, семья узнала, что мы делали.
− И?
Несколько лет назад это обескуражило бы Лан Нхен, а сейчас ей было всё равно. Она знала, что поступает правильно. Ни одна дочь-потомок не позволит члену семьи ржаветь на чужом кладбище. Если она не сможет спасти двоюродную бабушку, то хотя бы привезет её тело для подобающих похорон.
− Они решили, что мы следуем одному из безумных планов двоюродной прабабушки.
Лан Нхен фыркнула. Её руки порхали над приборной панелью, прокладывая к «Цитадели черепахи» курс, который позволит оставить запас тяги на случай непредвиденных маневров.
− Я не из тех, кто придумывает безумные планы, − рассеянно заметила по каналу связи «Киноварная усадьба». − Пусть этим занимается молодежь. Подожди... − Она исчезла из поля зрения. − Дитя, дроны летят.
Ну конечно. Вряд ли Чужаки оставили драгоценные военные трофеи без охраны.
− Где?
Лобовое стекло капсулы постепенно закрыл прозрачный слой, усыпанный светящимися точками − стремительно движущимся войском маленьких аппаратов со стрелочками, показывающими их кинематические характеристики и предположительные траектории. Лан Нхен еле сдержала ругательство.
− Ого сколько! Они действительно дорожат своими обломками.
Это не было вопросом, и ни Кук, ни «Киноварная усадьба» не стали отвечать.
− Защитные дроны, они патрулируют периметр, − сказала Кук. − Мы тебя проведём. Дай мне несколько секунд, я подключусь к системам двоюродной прабабушки.
Лан Нхен представила, как кузина лежит на животе в кровати на нижней палубе «Киноварной усадьбы». Когда Кук размышляет, у неё всегда такое выражение лица − наполовину озадаченное, наполовину сосредоточенное − пока она не примет решение. Эскадра дронов в лобовом стекле расползалась, они шли на Лан Нхен со всех сторон − великолепный балет, призванный ошеломить противника. И они этого добьются, если она не отреагирует достаточно быстро.
Её пальцы зависли над приборной панелью, а потом она приняла решение и ловким маневром увернулась от ближайшей группы.
− Кузина, как насчет поторопиться?
Кук не ответила. Демоны её побери, сейчас неподходящий момент для долгих раздумий! Лан Нхен заложила резкий вираж, пройдя на волосок от группы дронов. Те обогнали её и тут же развернулись назад, гораздо скорее, чем она ожидала. О прародители, они быстры, слишком быстры для кораблей на ионной тяге. Кук придется пересмотреть траекторию.
− Кузина, ты это видела?
− Да. − Голос Кук был далеким. − Уже приняла в расчет. Учитывая размеры дронов, похоже, что на них винтовые двигатели.
− Всё это чудесно... − Лан Нхен сыпя проклятиями, прокладывала путь через ещё две волны дронов. Капсула качалась от выстрелов. Пока она держит скорость, всё в порядке... Всё в порядке... − Но, заметь, мне плевать на технологии, особенно сейчас!
На экране появилась тонкая красная нить траектории, которая всю дорогу до «Цитадели черепахи» и ее скопления капсульных люлек извивалась и виляла, как хвост испуганной рыбы. Похоже, она была проложена через самую гущу дронов, хотя не это самое страшное.
− Кузина, − позвала Лан Нхен. − Наверное, у меня не получится...
Пределы допустимой погрешности были нулевыми − если она не впишется в какой-нибудь изгиб, инерция движения может не позволить войти в следующий.
− Это единственный путь, − бесстрастно ответила Кук. − Я буду пересматривать по мере движения, если двоюродная бабушка увидит брешь. Но на данный момент...
Лан Нхен на мгновение закрыла глаза, обращая их к Небесам, хотя сама сейчас находилась в небесах, и прошептала молитву прародителям, прося защиты. Вернувшись к экрану, она отправила капсулу в самое сердце вражеского роя. Руки летали над приборной панелью, машинально подправляя курс, − танец в гуще дронов: подойти, увернуться, прокладывая извилистый путь через пространство, которое отделяет её от «Цитадели черепахи». Она не сводила глаз с экрана, а пальцы стремительно стучали по панели, исправляя малейшие отклонения от заданной траектории за долю секунды до того, как погрешность курса станет значимой.
− Еще чуть-чуть. − В голосе Кук прозвучало едва заметное ободрение. − Давай, кузина, ты можешь...
Впереди уже маячила «Цитадель черепахи»: крепления для аварийных капсул обветшали от долгого бездействия, но уцелел ангар для приема шаттлов и капсул из космоса, его вход тонкой серой линией пересекал металлическую поверхность внизу корабля.
− Закрыто! − Лан Нхен тяжело дышала − она шла быстро, даже слишком быстро, разгоняя с пути дронов, как напуганных мышей, и если ангар не открыт... − Кузина!
Голос Кук на линии связи казался далеким и каким-то приглушенным.
− Мы же обсуждали. Обычно корабль переключается на аварийный режим, если он поврежден, и он должен открыться...
− А если не открылся? − спросила Лан Нхен. Корабль нависал над ней, закрывая почти весь обзор − уже достаточно близко, чтобы сосчитать капсульные люльки и рассмотреть выбоины на поверхности. Можно представить, каким жутким будет столкновение, если капсула Лан Нхен врежется в прочный корпус.
Кук промолчала, да ответа и не требовалось − обе знали, что случится, если это окажется правдой.
«Прародители, защитите меня, − снова и снова крутилось в голове Лан Нхен, когда на неё понеслись ворота ангара, по-прежнему закрытые. − Прародители, защитите меня»...
Ворота открылись, когда она приблизилась настолько, что рассмотрела на них изящную гравировку. Металлическая громада раздвинулась от центра, открывая проход, способный пропустить небольшое судно. Капсула Лан Нхен протиснулась внутрь; ворота закрылись, и в кабине воцарилась темнота. Капсула с толчком остановилась, и Лан Нхен дёрнулась, как разболтанная кукла.
Лан Нхен потребовалось некоторое время, чтобы унять дрожь, прежде чем она выбралась из капсулы и сделала первый неуверенный шаг на корабле.
Небольшой фонарь в скафандре освещал только бесконечные клубящиеся тени: ангар был достаточно просторным, чтобы вмещать корабли гораздо большего размера. Несомненно, тридцать лет назад он был полон, но Чужаки наверняка опустошили его, когда отбуксировали развалины корабля сюда.
− Я внутри, − прошептала она и отправилась сквозь мрак искать центральный отсек и Разум, который был её двоюродной бабушкой.

Продолжение следует