anahitta_n (anahitta_n) wrote,
anahitta_n
anahitta_n

Category:

Альетт де Бодар. Молитвы из горнов и печей. Часть 2

Начало здесь: https://anahitta-n.livejournal.com/5541.html

Проснувшись на следующее утро, Хочипиль инстинктивно поняла: что-то не так. Рельсы стучали так сильно, что комната тряслась и приборы на полках сталкивались друг с другом, издавая глубокий, резонирующий звук стекла о медь, бронзы о кристаллы. В самом сердце Колодца ощущалась фундаментальная неправильность, настолько сильная, что разрывала Хочипиль на части.
− Внимание, − произнёс голос, резонируя с предметами в её комнате. Голос иерарха, глубокий и вездесущий, как вчера. − Рабочие Колодца Миктлана. Произошло посягательство на Содружество. Стойте на пороге и ждите проверки.
Посягательство? Тецока, машина его раздери, что он натворил? Что он сделал, чтобы вот так поджечь Колодец?
Это всё потом. Сейчас ей нужно пережить проверку − к ней прилипла кровавая магия, зловоние, которое трудно смыть.
Проверка началась со дна. Казалось, Хочипиль целую вечность стояла на своём уровне, чувствуя, как усиливающийся перестук отдается в груди, в хромой ноге, разрывая на части, медленно перетирая кости в пыль, превращая мышцы в кашу.
Уголком глаз она заметила приближение процессии: иерарх в своих одеяниях, таких белых, что больно смотреть, за ним подобострастно следуют губернатор и начальство в бледно-бирюзовом.
Он останавливался возле каждого рабочего, задавал несколько вопросов, некоторое время смотрел и двигался дальше. До Хочипиль оставалось девять человек, восемь...
Если он не поймет, что она натворила, он никудышный иерарх. Но она ничего не может поделать, кроме как стоять прямо и вопреки всему надеяться, что он не поймет, что пройдет дальше не задержавшись.
И вот иерарх стоит перед ней − кожа блестит в тусклом свете, взгляд цвета ярь-медянки буравит её глаза. Из-за грохота рельсов в поле зрения всё дрожит и расплывается.
− Как тебя зовут? − спросил он.
− Хочипиль, − ответила она. − Рабочий 18861 Колодца Миктлана.
Он молчит, глядя на неё так, будто его что-то озаботило. Пожалуйста, пожалуйста...
− Дочь Уэхоканаутли и Камауак, − наконец сказал иерарх.
− Да.
− Ты знаешь, зачем я приехал?
У него были большие, сияюще-зелёные глаза: многослойная патина на фоне совершенного металла кожи, − большие, участливые. Так легко рассказать ему всё, передать себя его милосердию, пока он не открыл правду...
− Нет, − прошептала она. − Нет.
Иерарх не отводил взгляда, оценивая её.
− Это действительно правда, Хочипиль?
Он по-особому произнёс её имя − протяжно, как любовник, как мать, с заботой о ней, о её общности с машиной и обо всём, что она для неё значила.
Нет. Не правда. Конечно, нет. Хочипиль просто должна признать...
Раздери его машина, она не собиралась так легко сдаваться.
− Да, − сказала она, слова вырвались чуть ли не раньше, чем она подумала о них. − Каждое слово правда, клянусь моим желанием служить, моей связью с божественной машиной, ныне и во веки веков.
Иерарх погладил её по голове. Его прикосновение оставило покалывание, более легкое по сравнению с тем, что вызывал перестук рельсов.
− Я вижу, − ответил он. − Спасибо, Хочипиль.
Он ушёл, и с груди Хочипиль словно сняли тугие медные оковы. Она стояла, дыша в такт рельсам, и в ней нарастало волнение − она знала, что пока что победила.
Только после завершения проверки до неё дошло, что всё прошло слишком гладко. Скверну кровавой магии не так легко убрать, и иерарх должен был её заметить.
Если только...
У неё ушло полчаса, чтобы обнаружить это. К этому времени перестук рельсов стал таким сильным, что у Хочипиль слезились глаза и она с трудом собиралась с мыслями и сосредотачивалась на том, что делает.
Но он здесь, всё верно: маленький, едва заметный глиф, начертанный кровью, и его двойник по другую сторону порога, формирующие слово «защита». Они тоже бились под её пальцами, но не как рельсы, а как живое сердце.
Похоже, Тецока оставил ей прощальный подарок.
Хочипиль пошла вниз, понимая: что бы ни случилось, это произошло на дне Колодца, где сила мощнее, где, несомненно, находится то, что ищет Тецока.
Работа возобновилась, и бригады были не особо терпимы к хромой девушке. Даже Малли бросила на Хочипиль предостерегающий взгляд, когда та спускалась по тропе. Хочипиль отступила, пошла на этот раз по дороге, вьющейся вокруг шахты Колодца. Тем временем стук усиливался, и от рельсов исходило растущее ощущение ярости.
Вниз, вниз мимо солнечных сфер и чистейшей белизны стали и хрома. Рабочих стало меньше, а лихорадочное биение усилилось настолько, что Хочипиль с трудом шла, с трудом сосредотачивалась на том, что нужно ставить одну ногу перед другой, нужно...
Она поняла, что несколько мгновений стояла абсолютно неподвижно, − и опять двинулась в путь.
Рельсы были сверху и снизу, настолько близко друг к другу, что до них можно дотянуться; паромобили размеренно сновали вверх и вниз, и Хочипиль стояла между рельсов одна, глядя на белую сталь стен. Стук был слишком сильным − в её костях и сердце, возрастая до такой степени, что выдержки хватало только на то, чтобы не упасть на колени.
Она не могла идти дальше − до той платформы, где стоял иерарх, до самого дна и того неправильного, что там происходило.
Повернуть назад, вот что нужно делать − было глупостью прийти сюда, искать Тецоку. Вокруг жгучая боль, боль, которую она не могла выносить, не так долго...
Побери её машина, она сделана не из такого податливого материала.
Хочипиль прикоснулась к рельсам.
Боль внутри тысячекратно усилилась. Биение поднялось по рукам, сжало сердце, расползлось по груди, как от ножей, и руку будто приковало к рельсам, Хочипиль не могла её оторвать...
Она падала вниз, вниз в бездонную пропасть, сама земля разверзалась, чтобы принять её, и перестук, раздававшийся во всём теле, был биением огромного, блестящего сердца, похороненного в пустыне, − сердца, которое осталось единственным куском плоти на погребенных человеческих костях.
Снова и снова оно билось в ней, грохоча, оглушая − звук крови, текущей в таком гигантском органе, что она едва могла это постичь, − снова и снова...
Наконец, спустя долгое время это закончилось, и Хочипиль упала на колени, ловя ртом воздух. Перестук всё ещё отзывался в ней − теперь приглушенный, боль почти терпимая, «почти», как колючая соль вместо ножей...
Но зато биение стало голосом, и он шептал, снова и снова: «брат, брат...»
Бог. Там, внизу, бог, погребенный в Колодце Миктлана. Сила, которую искал Тецока, сила, которую божественная машина наконец перегоняет обратно себе, − сердце бога, магия бога, заставляющая землю дрожать, питающая рельсы энергией.
Это было... невозможно.
С чего бы невозможно? Разве так трудно это вообразить, признав, что бога убить так же трудно, как и машину?
«Брат», − шептали рельсы. И они злились, так злились, непонятно − от того, что он был мёртв или что собирался умереть. Просто путаница впечатлений, сумбур слов, которые она не могла распутать. И издалека, неуклонно возрастая, слышался голос машины, которая стремилась включить в себя бога, − стойкая боль, темнота, медленно надвигающаяся, грозящая всё поглотить.
Осмелится ли она?..
Выбора не было.
Хочипиль опять прикоснулась к рельсам.
Боль была той же, хлынувшей прямиком к сердцу, − биение, гораздо более сильное, чем её собственное. Стиснув зубы, она силилась произнести слова, задать вопрос...
Где он?
Где Тецока?
«Брат», − прошептали рельсы.
Где... он?
Голос машины возрастал, слепо вопрошая, кто дерзнул прикоснуться к рельсам, вторгнуться в связь между Колодцем Миктлана и самой...
Хочипиль должна уходить, но если она уйдет, то не узнает, что случилось. Поэтому она не отнимала рук от рельсов, снова и снова спрашивая их о Тецоке.
− Здесь его нет, − произнёс голос у неё за спиной.
Вздрогнув, Хочипиль убрала руки с рельсов, и давление на её тело и разум уменьшилось, снизилось до тупой, пульсирующей боли.
Позади неё на полу из стали и хрома стояла женщина. Её волосы были цвета запекшейся крови, кожа как тусклая медь, а лицо − до боли знакомое.
− Ты о чём? − спросила Хочипиль.
− Тебе здесь не место, − ответила женщина, качая головой.
Вдруг Хочипиль поняла, что это та женщина, которую Тецока использовал в обряде магии крови. Теперь она стояла рядом с рельсами, почти не испытывая неудобства.
− Откуда ты знаешь?
Женщина с улыбкой подняла руки. На кончиках её пальцев тянулись тонкие красные линии, предплечья тоже покрывали струпья.
Магия крови. Жертва крови. Но времена богов ушли в прошлое, наступило Изменение, и больше не нужно...
− Он тебя заставил, − прошептала Хочипиль. Уходить, уходить, они должны уйти, потому что скоро явится иерарх, привлеченный прикосновением к рельсам... − Он тебя околдовал, обманом заставил принести жертву...
Женщина опять улыбнулась.
− Я сделала свой выбор. И ты тоже должна. − Затем без перехода: − Его искалеченное тело бросили в пустыне на съедение стервятникам и падальщикам.
− Тецоку? − спросила Хочипиль, хотя знала ответ. − Значит, он проиграл.
Женщина промолчала, но отупение в её глазах было достаточным ответом.
− Божественная машина сильна, − прошептала она, поднимая окровавленные руки словно защищаясь от удара. − Очень сильна.
Уголком глаз Хочипиль уловила какое-то движение: рабочие, а снизу мелькнуло белое одеяние, и вокруг них эхом зазвучал голос иерарха:
− Внимание! Произошло посягательство на Содружество...
Хочипиль охватил неудержимый порыв. Как и прежде, она не могла сопротивляться, не могла ничего поделать, кроме как пасть ниц и умолять машину о прощении за вмешательство...
Удерживающие её руки, проведя чем-то теплым и пульсирующим сзади по шее, толкнули в спину, чтобы убрать с пути иерарха, и она распласталась на полу.
− Беги!
Не успев ничего подумать, Хочипиль поднялась и ускользнула от них − вверх, вверх, почти забыв о хромоте, прочь от давления рельсов и голоса иерарха. Инстинкт выживания пересилил всё остальное.
Она остановилась только на двадцатом этаже. Боль и слабость, которые она старалась не подпускать, навалились на неё. Перед глазами стояло лицо той женщины, которая преображалась в ожидании иерарха; снова и снова ощущалось прикосновение магии крови, сосредоточившей разум на одной-единственной мысли: спасаться.
− Почему? − прошептала она, но женщина ведь уже ответила.
«Я сделала свой выбор. И ты тоже должна».
Снаружи сияло невыносимо яркое солнце, под его теплым светом пески пустыни выгорели добела, мерцая над дрожащими рельсами. Хочипиль пошла, подволакивая хромую ногу, раскаленный жар иссушал кожу, губы, глаза.
У неё не было иного выбора, кроме как уйти из Колодца, ибо уже, должно быть, подняли тревогу, и на этот раз иерарх всё про неё поймёт, заберет как свою собственность, разломает на кусочки и соберет заново на службу машине...
Камень под ногами грохотал. Она не сразу поняла, что смотрит в небо: хлопали крылья, над головой собирались стервятники.
«Его искалеченное тело бросили в пустыне на съедение стервятникам и падальщикам».
Тецока...
Она шла по рельсам, ощущая телом далекие раскаты, ослабленные и смягченные − биение бога, биение машины, неизменное во веки веков в этом мире и иных.
Прошло некоторое время, и здесь не было ничего, кроме безжалостного солнца, ничего кроме света, заливающего скалы и булыжники, и бронзу рельсов. Фляга с водой на боку была тяжелой, но Хочипиль нельзя пить, нельзя опустошить её так скоро...
«Да останется солнце безмолвным, − шептала машина, голос пробегал по рельсам, сливаясь с голосом погребенного бога, возвышаясь, чтобы он замолчал навсегда. − Да будут алтари из чистой стали, да сохранятся кровь и дыхание в наших телах»...
«Да останется солнце безмолвным»...
Спустя несколько часов, после полудня − целая вечность – над головой Хочипиль закружились первые стервятники.
− Не мёртв, − прошептала она, хромая дальше. − Не мёртв.
Но в самом деле, какой смысл?
− Не... мёртв...
Когда стервятников стала целая стая, Хочипиль направилась к колонне кричащих птиц, прочь от знакомого перестука рельсов, прочь от божественной машины, иерарха и сердца, похороненного в земле, к насыпи у основания холма, путанице крови и сломанных конечностей, завернутых в разорванный плащ.
Она бросила в птиц камень и стала кричать, пока не охрипла. Стервятники разлетелись, опасливо глядя на неё, ожидая, когда она тоже споткнётся, рухнет, станет падалью.
Затем она молча опустилась на колени рядом с Тецокой.
Разорванная кожа на его лице кровоточила, руки и ноги были вялыми. Сломанные кости сместились в месиве блестящей плоти.
Она потянулась было пощупать пульс − и остановилась в нескольких дюймах от окровавленного запястья. Бесполезно. Он мёртв, совершенно точно мёртв, его обещания и цели бессмысленны.
Раздери тебя машина, желала она Тецоке, и машина в самом деле уничтожила его так старательно, что ничего не осталось.
Она вздрогнула, услышав шипение. Вернулся один из стервятников? Нет, звук исходил от тела − последний выдох раздавленных легких, последний всхлип какого-то изуродованного органа.
Глаза Тецоки открылись и уставились прямо на неё.
От потрясения она вскинула руку, сердце бешено заколотилось.
− Ты мёртв, − прошептала она и вспомнила, что он говорил ей тогда в Колодце.
«Кое-что трудно убить».
И снова то же шипение: слова, которые шепчут разбитые губы. Просьба о помощи?
− Я даже самой себе не могу помочь, − горько ответила она. Она даже не смогла помочь той женщине. Тем не менее Хочипиль вытряхнула остаток воды из фляжки − всего несколько глотков, не более − на его иссохшие губы.
Его горло сжалось, проглатывая воду. Затем он конвульсивно дернулся, и вода хлынула обратно, забрызгав камни.
Опять шепот, и его глаза сверлят её − не сердитые, не насмешливые, а умоляющие.
Конечно, она знала, что только одно может ему помочь, но одна лишь мысль об этом отталкивала её.
Но вот они оба здесь, оба сломленные и умирающие в пустыне. И он защищал её − в жестокой и беспорядочной манере древних богов, но всё равно это было больше, чем ей когда-либо давала божественная машина.
− Хорошо, − сказала Хочипиль.
Порывшись в его плаще, достала обсидиановые осколки. Они блестели на солнце, напоминая об ушедшей эпохе.
Хочипиль выбрала самый острый на вид и некоторое время просто держала в руке.
− Это не потому, что я тебе поклоняюсь, − сказала она. Его глаза не мигая и не отрываясь смотрели на неё. − Не потому, что я страшусь твоего гнева или того, что солнце упадет с небес, если тебе не воздать должные почести. Но ты позаботился обо мне, и мне будет жаль, если ты уйдешь.
Затем, так плавно и без усилий, словно делала это всю жизнь, Хочипиль поднесла обсидиан к своему запястью и не задумываясь разрезала вену. Кровь хлынула мерзким фонтаном − гораздо, гораздо быстрее, чем она ожидала, красный поток дождём лился на иссохшую землю.
Боль тоже распространялась − огненные стрелы расходились от пореза, пульсируя в руке как раскаленная докрасна ось. Кисть не переставала сжиматься и разжиматься, пальцы стали как клешни, она не могла их контролировать. Хочипиль пришлось с помощью другой руки поднести рану ко рту Тецоки и смотреть, как он глотает и больше не выплевывает, мышцы его пересохшего горла жадно сокращаются.
Землю пустыни затопила какая-то тень, невидимый ветер. Воздух задрожал, как при буре, взметнулась пыль, словно развернулись желтые паруса. Крупинки песка понеслись по обсидиановым осколкам с таким звуком, словно гвоздь царапает медь; по телу Тецоки, пока его кожа не зашевелилась на ветру, пока цвет пустыни не проник в его кости, покрывая красный блеск мышц.
Его руки поднялись, как железные змеи, и притянули разрезанное запястье Хочипиль ко рту. Губы сомкнулись на ране, жадно втягивая текущую кровь, словно он ребенок на материнской груди.
Он не останавливался. Рана не закрывалась, и он пил с тихим тошнотворным чмоканьем. Каждый глоток пронзал Хочипиль болью, как удары обсидиановых лезвий.
Её мысли разбегались, становясь всё спутаннее − вот каков древний бог, берет всё, что дают; как она была наивна: разрезала запястье и ждала, что оно заживёт; кормила бога и надеялась, что он остановится...
Тени росли, собираясь под обсидиановыми осколками − и вот, в вспышке ослепительного света осколки подскочили друг к другу и исчезли.
− Довольно, − сказал Тецока. Его голос прокатился эхом, как ярость бури. − Довольно!
Он оттолкнул её − она споткнулась, стараясь удержаться на ногах и неловко зажимая пальцами рану.
Земля у неё под ногами продолжала трястись. Сквозь туман в глазах она увидела на камнях брызги крови, окружающие место, где сейчас стоял Тецока.
Он был высок, на лице лежали черные и желтые полосы, в кудрях сияли звёзды, глаза мерцали как воды подземной пещеры. У него в руке что-то блестело: зеркало, обсидиановое, как она предположила по слабой линии трещин. В нём отражался только дым, но даже с расстояния Хочипиль чувствовала жар от него, заключенную внутри силу, пульсацию такую же сильную, как и от рельсов.
И он плавно шёл к ней по песку, протягивая руку, − и единственным жестом закрыл рану у неё на запястье. Хочипиль, дрожа, пыталась удержаться на ногах, но упала на одно колено, а потом лицом вниз, и забвение поглотило её.
Ей снилось, что он отнес её на руках в тень большого камня и осторожно положил на землю, как больного ребенка. Ей снилось, что он сидит рядом, глядя в небо и плача кровавыми слезами о всех погибших древних богах − о своём брате Кетцалькоатле, который был когда-то его другом, а когда-то был врагом, а теперь заключен в машину ныне и во веки веков.
Ей снилось, что он собрал камни и чахлый кустарник и повернул к ним своё дымное зеркало − и они вспыхнули дрожащим, тёплым пламенем, а он стоял на фоне огня и смотрел, как она спит.
«Теперь ты понимаешь, что такое жертвоприношение», − прошептал он.
Но она не понимала, и, должно быть, до него это дошло, потому что он провозгласил голосом, гремящим, словно гнев небес: «Не из страха или корысти, или потому что солнце упадет с неба, а потому, что тебе было не всё равно».
«Я тебя пожалела», − подумала Хочипиль, дернувшись, пытаясь дотянуться до него через стекло, но он не отвечал.
Когда она проснулась в тусклом свете восходящего солнца, она была одна, и всё ещё пахло пеплом.
Он оставил ей свою широкополую шляпу, немного еды и наполнил фляжку водой. У неё затряслись руки: Он начертал на шляпе и фляжке глифы «доброго пути» и «вода» − вот и вся его милость, вот и вся благодарность.
Поднявшись, она пошла прочь от пепелища. Вдали виднелась знакомая линия рельсов, пульсирующих в ритме божественной машины, а ещё дальше, постепенно исчезая, − шагающая фигура со звёздами в волосах и блеском обсидиана в руках.
Она всё ещё слышала в голове его голос. слегка насмешливый.
«Все боги жестоки, Хочипиль. А чего ты ожидала?»
Он пойдет в столицу, как всегда одинокий, в одиночку несущий бремя борьбы против машины, никогда не позволяющий своим ревнителям предложить больше, чем самую малую помощь, недолгое отдохновение. И в конце концов он предстанет в огромном дворце из бронзы и меди: один против машины и её безграничной мощи, такой жалкий, маленький и беззащитный, такой же хрупкий и уязвимый, как и его обсидиановое зеркало.
Сердце кулаком стиснула жалость.
− Береги себя, − прошептала Хочипиль безмолвной пустыне. − Прошу, возвращайся. Прошу.
И её слова вознеслись к небу, красному, как кровь, обретая силу молитвы.
Tags: Альетт де Бодар, Молитвы из горнов и печей
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments