anahitta_n (anahitta_n) wrote,
anahitta_n
anahitta_n

Category:

Альетт де Бодар. Молитвы из горнов и печей. Часть 1

Кровожадные ацтекские боги погибли, пирамиды разрушены, им на смену пришла эпоха пара, стали, меди и бронзы, и миром стала править божественная машина. Но кое-что трудно убить…

Рассказ написан в 2012 году, название в оригинале Prayers of Forges and Furnaces. Перевод Anahitta при поддержке группы "Литературный перевод", 2019 год.



Незнакомец появился на рассвете, вышел с пустоши, постепенно, как мираж, возникая рядом с бронзовыми рельсами: широкополая шляпа, длинный плащ, какой-то проблеск − винтовка либо украшенный обсидианом меч.
Хочипиль, которая собирала на краю Колодца Миктлана выброшенное оборудование, уловила незнакомца краем глаза и прервалась, с нехорошим предчувствием глядя, как он подходит. Землю сотрясали вибрации Колодца, похожие на спокойное, ровное сердцебиение: голос извивающихся вокруг шахты Колодца рельсов, по которым непрерывно неслись вниз грузы меди и бронзы.
Незнакомец остановился около Хочипиль, и они молча уставились друг на друга. Высокий, на добрых две головы выше неё, он держался прямо, как жердь. Оказалось, блеснул не меч или винтовка, а всего лишь дюжина обсидиановых амулетов, равномерно развешанных вокруг пояса. Они поблескивали холодным черным светом − не медь, бронза или сталь, а нечто гораздо более древнее, из прежних жестоких времен до Изменения.
У Хочипиль сжалось сердце. Может, ещё не поздно бежать. Но он с легкостью догонит её, с такими-то длинными ногами. Она никогда не была хорошей бегуньей и подволакивала деформированную правую ногу. До Изменения таких калек убивали, принося в жертву древним богам, чтобы те ниспослали урожай и солнечный свет.
Взгляд незнакомца остановился на её ноге, но выражение лица не изменилось.
− Это Колодец Миктлана?
Хочипиль кивнула, не доверяя голосу.
− Понятно. − У незнакомца были карие глаза почти без зрачков. − Меня зовут Тецока. Мне сказали, здесь есть гостиница для путешественников.
Хочипиль опять кивнула. Она смотрела на него, пытаясь понять, кто он такой, но он не проявлял агрессивности или замешательства от её внешности.
− Но вам нужна путевая лицензия. Или намерение служить общине и связать себя с рабочими отныне и навеки. − Клятва верности Колодцу неудержимо сорвалась с её губ.
Слова упали в тишине. Вибрация под ногами прекратилась, словно даже рельсы ждали ответа Тецоки.
− Понятно. − Он улыбнулся. Зубы у него были тёмными от сажи или угольной пыли. − Понятно. Но почему ты считаешь, что у меня нет разрешения, а, малышка?
− Я вам не малышка, − огрызнулась Хочипиль, раздраженная тем, что незнакомец обращается к ней так же снисходительно, как и городские. − Мое имя Хочипиль.
Тецока развел руками.
− Прошу прощения. Так почему ты считаешь, что у меня нет путевого разрешения, Хочипиль?
Она без слов показала на свисающие с его пояса амулеты.
− Это? − Он поднял один.
В свете восходящего солнца предмет горел кровавым багрянцем, и Хочипиль увидела, что это вообще не амулет, а осколок с острым краем, кое-как подправленный, чтобы не пораниться. В его глубине сиял странный холодный свет, биение, совершенно не похожее на голос рельсов, рассказывало о забытых временах, об алтарях, скользких от крови, и о дыме благовоний, возносящемся в чистые голубые небеса над городом, построенным не из стали и бронзы, а из простой адобы...
Щёку обожгла резкая боль. Вздрогнув, Хочипиль поняла, что Тецока только что ударил её. Он пощечины по лицу до самых костей разлилось тепло. Ощущение не было незнакомым − дядюшка Атль любил призывать её к порядку, когда она не выказывала благодарности за что-либо, − но впервые её ударил совершенно чужой человек. И ему это просто так не сойдёт с рук, хоть он выше и сильнее.
− Прости. − Тецока не сводил с неё глаз, будто мог читать её мысли. − Нужно было тебя оторвать.
В его голосе не было гнева или печали, только задумчивость и, возможно, немного гордости, хотя и непонятно по какому поводу.
Извинился, но болеть-то не перестало.
− От чего оторвать? − вызывающе спросила Хочипиль.
Он опустил руки и принялся прятать все осколки в складках плаща.
− Я подобрал их в пустыне, − пояснил он. − Они сломаны, а сломанное порой опаснее целого.
− Не понимаю.
− И не нужно, поверь. − Тецока всмотрелся в глубины Колодца за её спиной. Там гудели паровые автомобили, галдели рабочие, толкаясь на дорожках; по рельсам прокатывалось размеренное, устойчивое биение, отдаваясь в земной тверди.
− Они добрались до дна? − спросил Тецока.
Вниз, вниз по исчезающим в глубине шахты рельсам, которые связывают Колодец Миктлана с далекой столицей и укрытой во дворце божественной машиной.
− Два дня назад, − ответила Хочипиль. По крайней мере, так говорили.
− Я так и думал, − улыбнулся Тецока. − Я это почувствовал.
Она тоже почувствовала − более глубокий резонанс в бронзовых рельсах, по которым прокатывалось более сильное биение. Что бы там ни искала божественная машина, она своей цели достигла.
− Так вы инженер?
− Нет, не совсем. − Тецока опять задумчиво посмотрел на собеседницу. − Скажи, Хочипиль... Где тут можно остановиться, помимо гостиниц?
− Значит, у вас нет путевого разрешения, − заметила она с легким удовлетворением.
− Конечно, − небрежно ответил Тецока.
− Почему я должна вам помогать? − осторожно спросила она. − За помощь беглецам у нас немалые штрафы.
Тецока улыбнулся.
− Я не беглец. Я могу тебе заплатить, но ты же не денег хочешь, правда? Замечательно. − Он достал обсидиановый осколок и рассеянно потёр его. − Хочипиль, тебе нравится божественная машина?
Даже вопрос был кощунством. Она сделала обеими руками знак Священного зубца, чтобы уберечься от гнева машины.
− Что за вопрос?
Тецока не шевельнулся.
− Трудно ответить, что ли?
− Нравится ли мне божественная машина? С какой стати? Она всевидящая и карающая. Была, есть и будет всегда, во веки веков.
− Она была не всегда, − очень тихо сказал Тецока.
Хочипиль испуганно огляделась. Одно дело − беглец, и совсем другое − еретик. Городские к ней снисходительны, но такого они не потерпят.
− Изменение произошло слишком давно, не на нашей памяти, − проговорила она. − Даже если когда-то машины не было, что это меняет?
− Всё рожденное может умереть, − ответил Тецока с коротким кивком. − Позволь спросить тебя ещё раз. Тебе нравятся инженеры, техники, солдаты? Они хорошо с тобой обращаются?
Хочипиль качнула головой − раз, другой. Какое он имеет право заявляться сюда, вмешиваться в её жизнь, расспрашивать?
− Вы понимаете, что значила бы такая нога до Изменения. А под властью божественной машины я могу жить.
− Как и птички в клетке. Ответь на вопрос.
− Раздери тебя машина, − прошептала Хочипиль. − Вы же знаете ответ?
Что она хромая, и потому ей нет места ни в одной команде рабочих. Что она жила благодаря «доброте» родственников, пока не надоела им и её бросили на произвол судьбы. Что она подбирает и продаёт сломанную технику на краю Колодца − маленькие, бесполезные предметы, которые не задумываясь выкидывают с проходящих паровых автомобилей, − день за днём влача жалкое существование.
− Может, я хорошо знаю ответ. Но хочу услышать от тебя.
− Нет, − сорвались с её губ тихие яростные слова. Она ждала, что Тецока рассмеется, откинет плащ, и окажется, что он служитель машины, пришёл забрать её за ересь. Но ничего подобного, он просто смотрел.
Наконец он кивнул.
− У тебя горячее сердце. − Он тёр осколок, словно хотел его раскрошить.
− А вы сумасшедший.
Тецока улыбнулся.
− Так часто говорят. Но ты не ответила на мой вопрос.
На предыдущий, о жилье и еде. Её затрясло при воспоминании о его шокирующем вопросе, её шокирующем ответе − она, Хочипиль, дочь рабочих, ставит под сомнение божественную машину и даёт понять, что обрадовалась бы, если бы та остановилась...
Она сердито потрясла головой. А почему бы и нет? Что она видела от жизни?
− У меня есть комната. Она небольшая, на верхнем этаже, но двое поместятся.
Снова быстрая улыбка, показывающая тёмные зубы, − дерзкая и беспечная.
− Вот и славно.
К счастью, далеко идти не пришлось: комнатка Хочипиль, одна из самых ветхих, находилась у самого края Колодца. Лучшее жильё располагалось у дна, как можно ближе к железной дороге и источнику нескончаемого гула. Там обитало начальство и губернатор со всем штатом главных инженеров и элитных солдат.
Она оставила Тецоку раскладывать вещи в тесной комнатушке с таким низким потолком, что ему пришлось пригибаться, и полками, заваленными металлоломом и пустыми пузырьками вперемешку с одеждой и инструментами Хочипиль. 
Она не сомневалась, что он будет бродить вокруг, но ей некогда: скоро обеденный перерыв, и Малли сможет заняться делами. Торопливо одевшись в лучшее, что нашлось в сумке, Хочипиль поспешила в переулок из проволочной арматуры, выходящий на главную дорогу, и потом по тропинкам вниз.
Сверху и снизу пульсировали рельсы, убегающие в головокружительный подземный мрак. Мимо со свистом выходящего из перерезанного горла воздуха проносились паромобили с грузом инструментов и вынутого грунта. Ещё ниже младшие машины долбили землю, а мужчины и женщины усердно укладывали бронзовые рельсы новой дороги.
Со дна шахты сочился слабый свет − мерцающее сияние, невероятно комфортное, а перестук рельсов усиливался, отдаваясь в больной ноге и груди, сжимая сердце, пока не стал казаться Хочипиль частью её самой.
Интересно, что они там нашли и что на самом деле ищет Тецока.
Толстуха Малли сидела на двадцать пятом уровне чуть поодаль от своей бригады. Она едва глянула на Хочипиль, когда та скользнула на теплую металлическую скамейку рядом с ней.
− Что там у тебя? − безо всяких вступлений поинтересовалась Малли.
Хочипиль достала предметы и разложила на коленях. Малли принялась придирчиво рассматривать. Хочипиль напряглась в ожидании обычного торга, но Малли просто показала на два наименее сломанных: проволочный колибри и ржавый зубец.
− Эти два. За три тлаца.
Удивлённая Хочипиль сунула деньги в карман, стараясь не показывать своих чувств. Малли спрятала предметы под рубашкой, доела маис с амарантом и встала.
− У тебя срочные дела? − спросила Хочипиль.
Малли надменно вскинула голову.
− Здесь иерарх, Хочипиль. От само́й божественной машины.
Её глаза восторженно горели; наверняка она не поймет, почему Хочипиль не радуется.
Колодец Миктлана не такой большой и значительный, чтобы его регулярно посещали из столицы.
− Что ему нужно? − спросила Хочипиль.
У неё упало сердце, когда она вспомнила Тецоку, методично раскладывающего свои вещи в её комнате. Но иерарх не зайдет так высоко: он разместится со штатом губернатора на дне, поближе к сердцу Колодца.
− Ты что, дура? − отозвалась Малли. − Девочка, мы добрались до дна. Конечно, он захочет посмотреть, что там.
− И ты туда же?
Малли воззрилась на Хочипиль так, будто та только что предложила поклониться древним богам.
− Он иерарх! Разумеется, он проведет великое шествие и напоминание.
И разумеется, все захотят присоединиться к нему, коснуться сущности божественной машины, ощутить безграничную общность со всем Содружеством: с сетью городов, шахт и колодцев, связанных биением рельсов и гулом паромобилей, с тысячами бригад, которые вкалывают в недрах младших машин, безостановочно поднимая бронзу, медь и хром во славу машины.
Хочипиль с потрясением поняла, что Малли ждала её, не задумываясь о статусе отщепенки, и нет никакой возможности отказаться, иначе она огорчит Малли и вызовет ненужные подозрения.
− Ладно, − ответила она. − Идём.
Хочипиль никогда не бывала на нижних этажах, но почему-то не удивилась, обнаружив, что они из хрома и стали: белые и сияющие в ярком свете солнечных сфер, они всё так же гудели от перестука рельсов. Эхо было настолько сильным, что почти парализовывало.
Хочипиль шла с высоко поднятой головой, не обращая внимания на странные взгляды, которые бросали на неё рабочие, − калека, здесь, в центре Колодца, немыслимо. Она держалась чуть позади Малли, не желая приближаться. Сама же Малли не выказывала ни малейшего дружеского участия, а лишь хотела привести свою спутницу к божественной машине.
Они уже почти спустились на дно Колодца. Рокот сотрясал кости и мышцы Хочипиль, эхом отдавался в ребрах, словно второе сердцебиение. Однако до самого низа они не дойдут: Хочипиль была уверена, что иерарх не станет показывать рабочим, что лежит на последнем этаже. Последнюю яму вырыло начальство, и губернатор собственноручно сломал последнюю печать и присоединил последние рельсы.
На обширной платформе, заполнившей большую часть шахты на Восемнадцатом уровне, собралось невообразимое количество рабочих. Все носили собственные цвета и знаки принадлежности − невообразимое море коричневатых одежд из хлопка и магвея. В центре платформы находился алтарь со священными символами: Зубец, Цепь, Болт, Провод и Склянка.
На платформе стоял иерарх.
Он был один: высокий, невзрачный силуэт в развевающихся кипенно-белых одеждах с символом, который Хочипиль не рассмотрела. Но даже вдали от платформы, даже зажатая на узкой тропинке между возмущенных членов бригады Малли, она чувствовала силу его присутствия, ауру, которая каким-то образом пульсировала в каждом городе Содружества, и разум божественной машины, протянувшийся к дну Колодца, распространившийся по рельсам, чтобы быть с ними в этот момент величайшей славы.
Иерарх вскинул голову, и воцарилась тишина. Его кожа блестела медью, а руки простерлись ко всем присутствующим, руки божественной машины, которая была, есть и будет во веки веков в этом мире и иных.
− Воззрите, − прошептал иерарх.
Простое слово эхом отразилось от стен шахты, задрожало в рельсах, отозвалось в груди Хочипиль, пока не заныло сердце.
− Грядет Эпоха Чудес. Да останутся мертвы древние боги, да будут алтари из чистой стали, да сохранятся кровь и дыхание в наших телах...
Шёпот литании повторялся снова и снова − и внезапно Хочипиль поняла, что в молитву влился рокот тысяч голосов, её собственный голос вознесся, славя божественную машину и Содружество, и она не могла остановиться, она стала такой же частью её, как Малли, как иерарх...
− Да останется солнце безмолвным, да будут наши молитвы выкованы в горнах и печах, да сохранятся кровь и дыхание в наших телах...
Слова повторялись снова и снова, тысячи голосов взрывали тишину Колодца, и даже воспоминание о Тецоке унеслось куда-то вдаль, стало бессмысленными словами, ибо как он мог он вообще надеяться бросить вызов такой силе, как мог он положить конец тому, что было, есть и будет?
− Да останутся пирамиды разрушены, да будем мы поклоняться делу рук наших, да сохранятся кровь и дыхание в наших телах...
Пирамиды. Тецока говорил...
Он...
Внезапно, оторвавшись от литургии, она увидела Тецоку. Он стоял с краю толпы на соседней тропе, одетый в цвета Двадцать четвертой группы Колибри. Он обнимал темнокожую женщину, целуя её губы, лоб, мочки ушей, и голос божественной машины затихал вдалеке, уступая место насмешливым словам Тецоки.
«Она была не всегда. Всё рожденное может умереть».
Подняв взгляд на Хочипиль, Тецока оторвался от женщины, и в краткий миг перед этим Хочипиль отчетливо увидела кровь на его губах, кровь, текущую из мочек женщины, раны, которые затягивались на глазах.
Кровь. Он... пьет кровь и использует её против общности машины. Но единственные существа, которые когда-либо питались кровью, единственные существа, которые когда-либо извлекали из неё силу...
Древние боги − которые все мертвы, повержены машиной, а их останки развеяны по пустыне, как пепел.
Когда она вернулась в свою комнату, уставшая от напряжения литургии, Тецока уже был там. Он расположился как дома, аккуратно, как солдат в походе. Ему удалось разложить вещи на клочке свободного места посреди беспорядка, и он втиснул своё долговязое тело между кухонной плитой и койкой. Казалось, даже в таких стесненных условиях ему до смешного удобно.
− Интересный городок, − произнес он. Его лицо было бесстрастным, губы тонкие, цвета бронзы − крови нигде нет, больше нет.
Но Хочипиль слишком устала и испугалась, чтобы притворяться, будто ничего не видела.
− Во имя машины, кто ты? В какую игру ты играешь?
Лицо Тецоки не изменило выражения.
− Не говори, что я тебя не предупреждал.
− Нет...
«Не о том, кто ты», − хотела она сказать, но слова не шли. Она попыталась ещё раз, но ощутила себя карликом по сравнением с громадностью того, что собиралась сказать.
− Ты мёртв, − наконец прошептала она, потому что это было единственное, что мог вместить её разум, в надежде, что он станет отрицать, что рассмеется над таким предположением. − Все древние боги мертвы.
− Кое-что трудно убить, − мрачно ответил Тецока.
− Машину? − спросила она, потому что это единственное пришло ей на ум. Бог, она стоит перед богом...
− Её тоже.
Наконец-то он не был насмешливым. Он неторопливо выпрямился и встал, пригнувшись под потолком, а его волосы чуть не запутались в железной проволоке. Его глаза спокойно, задумчиво встретились с глазами Хочипиль, и она увидела в их глубине синеву неба, пахнущую дымом благовоний, возносящихся ввысь, и прогорклостью крови, что стекает по желобкам с алтарей, орошает землю, смешивается с водой рек и озер.
В прежние времена это могла быть она, её бы уложили на алтарь, её бы разрезали обсидиановыми ножами, её сердце подняли бы во славу солнца. Её кровь. Он выпил бы её до капли, как пил кровь той женщины, и проявил бы не больше жалости.
В ней взорвалось что-то, долго державшееся в узде.
− Как ты посмел... как ты посмел прийти сюда, как посмел применить свою нечестивую магию и совершить кровавое жертвоприношение на виду у иерарха? Как ты посмел... − Она постаралась унять дрожь в руках и продолжила: − Ты хотя бы имеешь понятие, что они делают с теми, кого ловят на исполнении древних обрядов?
− Полагаю, такое не часто случается.
− Мы ещё помним последний раз. Они могут несколько дней сдирать кожу.
Она не сдержала дрожи, вспоминая крики, заполнявшие Колодец сверху донизу, заглушавшие даже стук рельсов.
− Ну, здесь такого не будет, − беспечно сказал Тецока.
− Почему ты так уверен?
Разве он не видел божественную машину, не присутствовал на литургии? Даже со своей кровавой магией он смог только разорвать один разум, на короткое время. Это такая малость.
Его голос был беспечным и надменным.
− Легенды правы: я жестокий, извращенный и порочный. Но я забочусь о своих.
− О своих?
Совсем как один из древних богов, которые смотрели на мир как собственники и всё присваивали. Легенды были правы.
Тецока вынул обсидиановый осколок и некоторое время смотрел на него.
− Вы забыли, разве нет? Что представляло собой жертвоприношение. Вы ничего не помните.
− Я помню достаточно.
Тела падают с алтарей, сердец так много, что они гниют в священных сосудах; крови столько, что желобки переполняются; кожа, которую небрежно сдирают и носят как одежду − и старые боги смеются с небес, не видя в человечестве ничего, кроме вен и артерий, ничего, кроме бьющихся сердец, ждущих, когда их сожрут целиком.
С чего она вообще подумала, что пригласить его к себе было хорошей идеей? Почему решила, что он сделает её жизнь лучше? Времена, которые он вернёт, – те, в которые ей меньше всего хотелось бы жить.
− Уходи, − сказала она, борясь с искушением ударить его по лицу. − Уходи из этой комнаты сейчас же и не возвращайся.
В глазах Тецоки вспыхнул гнев. Она ожидала, что он опять ударит её, а то и что похуже, поступит с нею так же, как с той женщиной, но он не сделал ничего подобного. Просто стоял − высокий, неподвижный, ожидая, когда её злость пройдет.
Когда Хочипиль успокоилась и больше ничего не стала говорить, Тецока произнес:
− Ладно.
Собрал свои вещи одну за другой и ушёл.
Она провожала его взглядом, и на сердце у неё было спокойнее, чем долгое, долгое время до этого.

Окончание здесь: https://anahitta-n.livejournal.com/5773.html
Tags: Альетт де Бодар, Молитвы из горнов и печей
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments