Майк Резник. Последний Пёс

The Last Dog.
Рассказ 1977 года. Перевод мой при поддержке проекта "Литературный перевод", 2019 год.



По пустынным улицам, нюхая землю, трусил старый, шелудивый Пёс. Под обвисшей шкурой гребнем выпирал позвоночник. Половина уха и почти весь хвост отсутствовали, запекшаяся кровь шарфом покрывала шею. Когда-то Пёс был золотистым или светло-коричневым, теперь же голая кожа напоминала старый красный кирпич, а в тех местах, где еще оставалась шерсть, налипли солома и грязь.
Поскольку у Пса отсутствовало понятие времени, он не знал, когда в последний раз ел − только что это было очень давно. Водой в последнюю неделю его обеспечивал сломанный радиатор на автомобильной свалке. И после того, как ржавая жидкость иссякла, Пёс еще долго держался поблизости.
Он тяжело дышал, испуская короткие, судорожные вдохи-выдохи. Бока болели, глаза слезились. На каждом шагу Пёс спотыкался о груды щебня от разрушенных зданий – всё, что осталось от улицы. Подушечки лап были покрыты болячками и мозолями, а оба прибылых пальца давно оторваны.
Он продолжал трусить, временами ежась от прохладного ветра на улицах безжизненного города. Один раз он увидел крысу и невольно заскулил от голода. Грызун бросился под обломки, и Пёс не смог его догнать. Он побежал дальше в поисках пищи, которая позволила бы протянуть ещё день, а потом снова поохотиться, поесть и пережить ещё один. Шаги становились короче, в груди саднило всё сильнее.
Внезапно он застыл. Покрытые коркой грязи ноздри нюхали воздух, жалкий обрубок хвоста напрягся. Пёс почти минуту стоял неподвижно, не считая судорожной дрожи в передней лапе, затем нырнул в тень и молча побежал по улице.
Выйдя к месту, где когда-то был перекресток, он уставился на существо через дорогу и моргнул. Зрение, не отличавшееся остротой даже в молодые здоровые годы, подвело, и Пёс двинулся вперед, припав брюхом к земле. На грудь капала слюна.
Человек услышал шорох и всмотрелся в тени. В руке он держал толстый брус. Человек тоже был тощим и грязным, с неухоженными волосами, без четырех зубов и с одним полусгнившим. Ступни обмотаны старой тряпкой, изодранная в лохмотья одежда перепачкана.
− Кто там? − хрипло спросил он.
Пёс, оскалив зубы, вышел из тени здания и с утробным рычанием двинулся вперёд. Человек повернулся к нему и крепче сжал импровизированную дубинку. Они остановились на расстоянии пятнадцати футов друг от друга, напряженные, как натянутая струна. Человек медленно занес дубинку; Пёс медленно подобрался для прыжка.
Внезапно из-под обломков выскочила крыса и бросилась между ними. И Человек, и Пёс издали дикий вопль. Пёс прыгнул, но брошенная палка оказалась быстрее − она мгновенно раздавила крысу.
Человек двинулся вперёд забрать оружие и добычу. Когда он наклонился, Пёс зарычал. Человек пристально посмотрел на него и очень медленно, очень осторожно взял палку за один конец. Другим он перепилил раздавленную крысу надвое и подвинул одну половину Псу. Тот несколько секунд не шевелился, затем схватил окровавленное угощение и бросился бежать. Остановившись на краю тени, улегся и принялся обгладывать мерзкий кусок. Человек мгновение смотрел на него, затем подобрал свою половину, присел на корточки, как сделал бы его предок миллион лет назад, и последовал примеру Пса.
Доев, Человек рыгнул, подошел к уцелевшей стене здания и уселся, прислонившись к ней спиной. Палку положил на колени и уставился на Пса. Тот полизал передние лапы, которым больше никогда не быть чистыми, и тоже уставился на Человека.
Они так и уснули, не двигаясь, посреди города-призрака. Проснувшись утром, Человек поднялся на ноги, Пёс тоже вскочил. Человек пристроил палку не плече и пошел. Через мгновение Пёс последовал за ним. Большую часть дня Человек бродил по городу, заглядывая внутрь открытых магазинов, время от времени ругаясь, когда в очередном мёртвом магазине не оказывалось обуви, одежды, продуктов. В сумерках он развёл небольшой костёр на груде щебня и огляделся в поисках Пса, но не нашёл его.
Человек спал беспокойно и проснулся часа за два до восхода. Пёс лежал футах в двадцати. Человек резко сел, Пёс, подскочив, бросился прочь. Через десять минут он пришёл и остановился в восьмидесяти футах, готовый при малейшей угрозе опять убежать, но всё равно вернуться.
Глянув на Пса, Человек пожал плечами и отправился на север. К полудню он добрался до окраины города, нашёл место с мягкой сырой почвой, руками и палкой выкопал яму. Усевшись рядом, подождал, пока в неё просочится вода. Наконец, сложив ладони ковшиком, набрал драгоценной влаги и поднёс к губам. Повторил ещё два раза и двинулся прочь. Что-то заставило его обернуться. Пёс жадно лакал оставшуюся воду.
Ночью Человеку удалось добыть птицу средних размеров, которая залетела на второй этаж разрушенной гостиницы и не могла выбраться, пока её не прибили. Большую часть Человек съел сам, но остаток сунул в порванный карман. На улице он бросил мясо на землю, и из тени крадучись вышел Пёс, по-прежнему настороженный, но уже не рычащий. Вздохнув, Человек вернулся в гостиницу, поднялся на второй этаж. Комнат с целыми окнами не было, но он нашёл номер с половиной матраса и рухнул на него.
Когда он проснулся, Пёс лежал на пороге и крепко спал.
На этот раз они шли чуть ближе друг другу, пробираясь через остатки леса к северу от города. Отмерив с дюжину миль, они набрели на не совсем пересохший ручеёк и напились из него − сначала Человек, затем Пёс. Вечером человек опять развел костёр, и Пёс улегся по другую сторону. На следующий день Пёс убил маленькую, худосочную белку. Делиться со своим спутником он не стал, но не рычал и не скалился, когда Человек приблизился к нему. Ночью Человек убил опоссума, и они оставались на месте два дня, пока не доели добычу.
Они шли на север почти две недели, периодически охотясь, натыкаясь на источники воды. Когда однажды ночью пошёл дождь, костёр развести не удалось, и Человек уселся под большим деревом, обхватив себя руками. Вскоре подошёл Пёс, расположился в четырёх футах от него, а потом медленно, очень медленно стал придвигаться, чтобы уберечься от дождя. Человек рассеянно протянул руку и погладил собаку по шее.
Это был первый физический контакт, и Пёс с рычанием отпрянул. Человек убрал руку и не шевелился. Вскоре Пёс опять двинулся вперёд.
Спустя некоторое время − то ли десять минут, то ли два часа − Человек опять протянул руку, и на этот раз Пёс не отпрянул, хотя напрягся и дрожал. Длинные человеческие пальцы осторожно трогали покрытую болячками шею, щекотали за разорванными ушами, ласково гладили шрамы на голове. Наконец Человек убрал руку и перевернулся на бок. Пёс мгновение смотрел на него и затем со вздохом улегся, прислонившись к его худому телу.
Проснувшись утром, Человек ощутил, что к его руке прижимается что-то тёплое и шершавое. Это был не тот холодный мокрый собачий нос, о каких пишут в книгах, потому что пёс был не книжный. Это был Последний Пёс, а он − Последний Человек, и хотя выглядели они совсем не героически, поблизости не было никого, кто мог увидеть, как низко они пали, и оплакать их.
Потрепав Пса по голове, Человек встал, потянулся и двинулся в путь. Пёс трусил рядом, впервые за много лет виляя обрубком хвоста. Они охотились, ели, пили, спали и повторяли всё это снова и снова.
И вот они пришли к Иному.
Иной не походил ни на Человека, ни на Пса, ни на кого на Земле, поскольку не был землянином. Он явился из-за Центавра, из-за Арктура, мимо Антареса, из далекого центра Галактики, где звёзды расположены так густо, что не бывает ночи. Он пришёл, и увидел, и завоевал.
− Ты! − прошипел Человек, занося для удара брус.
− Ты последний, − ответил Иной. − Шесть лет я скрёб и скоблил лик этой планеты, шесть лет я ел один, и спал один, и жил один, и охотился на выживших в войне, убивая их одного за другим, и ты последний. Осталось убить только тебя, и я отправлюсь домой.
И говоря так, он вытащил оружие, странно похожее на пистолет, но не пистолет.
Человек присел и приготовился метнуть палку, но в этот самый момент мимо него к Иному пронеслась кирпично-красная, покрытая шрамами, рассвирепевшая машина уничтожения. Иной прикоснулся к чему-то вроде пояса, сделал быстрый жест в воздухе, и Пса отбросило от чего-то невидимого, не воспринимаемого органами чувств, но осязаемого.
Очень медленно, почти небрежно, Иной навёл оружие на Человека. Не было ни взрыва, ни вспышки, ни жужжания механизма, но Человек схватился за горло и упал.
Пёс поднялся и тяжело прихромал к нему. Ткнулся носом, заскулил и попытался лапой перевернуть тело.
− Бесполезно, − сказал Иной, хотя его губы больше не шевелились. − Он был последним, и теперь он мёртв.
Пёс опять заскулил и ткнул носом безжизненную голову.
− Идём, Животное, − без слов произнёс Иной. − Идём со мной, я тебя накормлю и залечу раны.
«Я останусь с Человеком», − тоже без слов ответил Пёс.
− Но он мёртв, − возразил Иной. − Ты скоро проголодаешься и ослабеешь.
«Я уже был голоден и слаб».
Иной шагнул к Псу, но замер, когда тот оскалился и зарычал.
− Он не стоит твоей верности, − сказал Иной.
«Он был моим... − Мозг Пса поискал слово, но нужная концепция была слишком сложна для его ограниченных способностей. − Он был моим другом».
− Он был моим врагом, − произнёс Иной. − Он был жалким, грубым, безнравственным, воплощением всех худших для разумного существа качеств. Он был Человеком.
«Да, − согласился Пёс. − Он был Человеком».
Опять заскулив, он улегся рядом с телом и положил голову ему на грудь.
− Больше нет, − сказал Иной. − И ты скоро его бросишь.
Пёс поднял голову и опять зарычал. И Иной ушёл, и Пёс остался с Человеком один. Он лизал его, толкал носом и охранял два дня и две ночи, а потом, как и сказал Иной, бросил и ушёл искать добычу и воду.
И он пришёл в долину жирных, ленивых кроликов и прохладных, чистых прудов, и он ел и пил и набирался сил, и его раны начали затягиваться и исцеляться, и его шерсть стала длинной и роскошной.
И поскольку он был всего лишь Псом, скоро он и не вспоминал, что когда-то вообще было такое существо, как Человек, разве что холодными ночами, когда он лежал один под деревом в долине, и ему снились путы из ласковых прикосновений к голове или тихое слово, едва слышное за треском костерка.
И, будучи Псом, однажды он забыл даже это и считал, что пустота внутри бывает только от голода. И когда он постарел, стал слабым и больным, он не отправился на поиски костей Человека, чтобы лечь рядом с ними и умереть, а вырыл яму в сырой земле у ручья и улегся там. Он полузакрыл глаза, и от конечностей к сердцу поползло оцепенение.
И лишь испуская последний вздох, он на мгновение ощутил панику. Попытался вскочить, но обнаружил, что не может. Он заскулил, глаза заволокло страхом и чем-то ещё. И тут его словно потрепала по ушам костлявая ласковая рука и, один раз шевельнув хвостом, Последний Пёс в последний раз закрыл глаза и приготовился отправиться к Богу − Богу с колючей бородой, в лохмотьях и с обмотанными тряпкой ногами.

Альетт де Бодар. Луна над «Красными деревьями»

Действие рассказа Альетт де Бодар «Луна над "Красными деревьями"» (The Moon Over Red Trees, опубликован в 2014 году) разворачивается в начале ХХ века в Индокитае, который в те времена был французской колонией.
Перевод Anahitta при поддержке проекта «Литературный перевод», 2019 год.


«Красные деревья» окутывает ночь. Кларисса встает с постели, бросив взгляд на лунный свет, который медленно сочится в комнату. Рауль во сне протягивает к ней руки, ворочается и стонет, но не просыпается. Несколько месяцев назад, когда Кларисса только появилась здесь, просыпался, но скоро привык к тому, что она каждую ночь бродит по дому, и знает, что уж сегодня она не сможет уснуть.
Внутри неё пульсирует магия − ровное биение, подобное рокоту морских волн или барабанной дроби, но она, прожив с этим ощущением столько месяцев, знает, что сегодняшняя ночь для него последняя. Ничто не вечно, даже дары духов.
Сегодня ночью наступит конец.
В хлопковой рубашке она спускается по ступеням − плитки под ногами ещё тёплые от жаркого солнца, а воздух тяжелый, душный, как всегда в Кохинхине перед муссоном. Вокруг царит тишина: слуги уже ушли, высокие тёмные книжные шкафы ждут, когда утром приступят к работе грузчики. Кресла в стиле Людовика XV в гостиной источают слабый аромат гниения − эта влажная местность к ним не милосердна, − а на столе поскрипывает снастями большая модель корабля, словно истосковавшись по попутному ветру.
Секретер стоит в дальнем конце, за горшком с одним из растений, которыми Рауль так гордится и показывает гостям, рассуждая о том, как хорошо им тут цвести и расти; о прекрасной новой жизни здесь, вдали от метрополии; о том, как туземцам необходимо жесткое руководство, чтобы проявить присущую им стойкость и приспособляемость; как быстро они впитывают французскую историю и культуру; что они могут разговаривать на новом языке почти так же хорошо, как урожденные французы...
На этом месте он смотрел на неё, лучась улыбкой с ямочками на щеках, а в глазах отражалось всё его сердце. Её же собственное предательское запиналось и останавливалось в груди, словно его сжимала ледяная рука. Магия вихрилась и тоже запиналась, будто необходимо что-то вспомнить, что-то такое, что рассердит её, если она помедлит достаточно долго. Но это ощущение уходило, оставляя только приятное оцепенение от пребывания с Раулем.
Однако сегодня ночью... сегодня она не оцепенела, не застыла. Обрывки магии пульсируют в ней, но теперь их недостаточно, чтобы всё сдерживать; в Клариссе появляется какая-то настойчивость, которую она не вполне понимает, чуждая ей целеустремленность.
Верхняя часть секретера из красного дерева стеклянная, здесь Рауль держит безделушки, которые годами собирал в Тонкине и Кохинхине: выточенные из слоновой кости пожелтевшие статуэтки даосских бессмертных из китайских храмов, фарфоровые блюда − как говорят, точные копии блюд из императорского двора в Хюэ, белую статую бодхисаттвы Гуаньинь. И, что странно, Кларисса не видела эту статую месяцами и никогда о ней не думала, но сегодня ночью поймала себя на том, что одними губами шепчет молитву на языке, который почти забыла, простую просьбу Гуаньинь облегчить страдания смертных. Кларисса не знает, из какой бездны возникают эти слова, она словно стоит у края темной пропасти, и это ощущение пугает её. О чем ещё она забыла здесь с Раулем?
На одной из средних полок лежит изогнутый меч с одним лезвием. Он кажется... абсолютно новым, почти безвкусным, с простой прямой рукоятью и серым клинком, если не считать того, что лезвие покрывает замысловатая гравировка. Узоры извиваются и танцуют, когда на них смотришь, сливаются во что-то знакомое и тут же снова разбегаются, если сосредоточить взгляд. Это... это должно что-то напоминать, но воспоминания ускользают − в них гнев и сокрушительная пустота, чувства, за которые Кларисса не может долго цепляться.
Магия пульсирует снова, привлекая взгляд к нижней полке ближайшего к столу шкафа. За нефритовыми безделушками и изысканно украшенными заколками для волос лежат два футляра со свитками. Это узорчатые медные цилиндры с рельефными драконами, чьи морды слегка соприкасаются, словно в поцелуе, глаза − крохотные бусинки черного камня, а развевающиеся усы − скрученные металлические прутики.
Дело не в футлярах − Кларисса это знает с той же абсолютной уверенностью, которая вложила в ее уста молитву Гуаньинь.
Она тянется к шкафу, и тот открывается со скрипом, наверняка слышным до самого Ханоя. На мгновение Кларисса замирает, сердце колотится о ребра. Если Рауль обнаружит, что она у него ворует, что она не лучше рабочих, которых он высмеивает за нечестность, что она связана с этим мечом... Но эта последняя мысль возникает только на миг и тут же исчезает обратно в болоте магии...
Но ничего не происходит, в комнате только безжалостный свет. Рука Клариссы с какой-то нездешней грацией и плавностью проскальзывает между деревянными полками.
Она достает из кармана ночной рубашки рисовую бумагу с узорчатой, текучей каллиграфией. Кларисса знает, что это не работа мастера, а просто запись... какого-то человека, который был к ней когда-то добр, но его имя и лицо ускользают от неё, как бы она ни силилась припомнить.
Раулю что одни листы бумаги, что другие покажутся одинаковыми. Быстро, почти бездумно, она меняет свитки: кладет те, что взяла, в карман, бережно завернув в ткань. Как раз в этот момент дверь кабинета открывается.
− Кларисса?
Медленно, осторожно − «дыши, дыши, не паникуй» − она закрывает шкаф и поворачивается к Раулю.
Как и она, он в одежде для сна − шелковой, расшитой драконами с пятью когтями: последний писк индокитайской моды. Его кожа цвета блеклого пиона сияет в лунном свете. Он переводит взгляд на открытый шкаф, опять на Клариссу и, прищурившись, начинает что-то подозревать.
− Странное время любоваться моими безделушками, − говорит он.
В Клариссе бурлит магия, нашептывая слова французских классиков: поэтов, писателей и политиков, слова, которыми она в самом начале привлекла внимание Рауля, − все одинаково бесполезные. Ситуация не имеет благоприятного разрешения, и одной общностью взглядов не обойтись.
Она пускает в ход самое близкое к правде объяснение.
− Мне всегда было интересно, пойдут ли мне нефритовые браслеты.
Ее голос немного срывается. Она вспоминает мамину литанию о потерях − всех драгоценных вещицах, которые пришлось продать, когда семейное состояние уменьшилось; об утрате значимости местных учений с появлением французов; отчаянных, обреченных попытках конкурировать с государственными монополиями; о смерти отца, озлобленного, преждевременно состарившегося человека. Обычно магия притупляла всё это, делала достоверным рассказ Клариссы о том, как она воспитывалась в поклонении французской культуре, но магия ослабела, ее эффективность почти пропала.
−  Когда я росла, у нас не было ничего такого красивого.
Подозрительность не сходит с лица Рауля, но слегка уменьшается.
− Могла бы просто попросить.
− Ты открываешь кабинет только для важных гостей. − Чтобы подпустить в тон горечи и притворяться не нужно.
Рауль подходит к ней, обнимает за плечи. Смотрит на содержимое шкафа, его взгляд мягче, чем мгновение назад, и устремлен в бесконечную даль, словно он уже видит берега метрополии.
− Ты можешь поехать со мной, − говорит он наконец.
− В Брест? − Кларисса подавляет предательский трепет сердца. − Раньше ты никогда не предлагал.
− Нет. Я был не уверен.
Он тянется в шкаф и дотрагивается до браслета. Прекрасная вещица − снег на мхе, испещренный бледно-зелеными пятнышками, как мастерская акварель.
− У тебя есть жена.
Улыбка Рауля становится горькой. Он крутит в руках браслет.
− Дома? Кларисса, она умерла три месяца назад. Я вчера узнал. − Он опять улыбается, но выражение его светлых глаз не меняется. − Похоже, дома меня мало что ждет.
«Останься», − хочет она сказать. Останься со мной, и пусть всё будет как всегда − мы будем счастливы. Но магия внутри неё иссушает слова, прежде чем они срываются с губ, и любовь к Раулю кажется... старой, поблекшей, словно золотые воспоминания детства, которые более недоступны.
Она вспоминает, как они скакали бок о бок по красной пыли джунглей, как он с детской радостью показывал на лианы виноградовника с гроздьями зеленых ягод; долгие разговоры о семьях и ограничениях, которые накладывали ожидания их близких. Помнила теплое, радостное ощущение его присутствия, но всё это было как будто не с ней.
Рауль надевает ей браслеты − она чувствует их ледяное прикосновение, они постепенно теплеют на руках. Его агенты, которые прочесывают деревни, тратя деньги, что приносят плантации, оказались более умелыми, чем обычно: этот нефрит не стыдно носить дочери чиновника первого ранга, возможно, даже жене императора.
− Едем со мной, − шепчет Рауль.
Его руки блуждают по ее плечам, груди, бедрам − и снова в ней поднимается тот же трепет, то видение будущего, где она едет во Францию, выбирается из вечной благородной нищеты; где для других французов всегда будет выскочкой-аннамиткой. Но разве это имеет значение, если у неё будет любовь Рауля и жизнь среди роскоши, которую он заберет с собой?
Её взгляд неумолимо притягивается к мечу в шкафу, задерживается на вихрящихся узорах, и она с тревожным предчувствием понимает, что это дар духов, такой же, как и туманные воспоминания, как поразительное знание французского языка и французской классики − всего, что она никогда не изучала в детстве.
− Я не видела этого меча раньше, − говорит она, потому что не может думать ни о чём другом.
Руки Рауля замирают.
− Меч? − Его тон подразумевает, что момент неподходящий, но он отвечает. − Вряд ли тебе понравится его носить. Он принадлежал преступнице. Её посадили за... − Он ищет в памяти что-то ускользающее... − за кражу, что ли.
Не за кражу, думает она, но не знает, почему. Волна магии поднимается опять, и снова накатывает приятное оцепенение.
В последний раз. Ещё один раз ведь не навредит?
− Едем со мной, − говорит Рауль.
Она поворачивается, целует его и ведет обратно в спальню, чтобы любить с неистовством отчаяния и утраты.
Позже она встает. Лунный свет, холодный и безжалостный, падает на Рауля, который спит довольный, с улыбкой на губах, уверенный в своём счастье. В бледном свете он вдруг кажется ей чужим, со слишком белой кожей, чересчур покрасневшей на солнце, с волосами цвета осенних кленовых листьев. И в её памяти всплывает другое лицо, тёмное, улыбчивое, и имя на языке её предков.
Винь, которая потеряна для неё, которая никогда не увидит ярко горящих венчальных свечей, которая никогда больше не будет праздновать с родней Новый Год, у которой никогда не будет потомков, славящих её имя на алтаре предков.
Она должна действовать быстро.
В секретере в гостиной есть бумага, перьевая ручка и чернила. Кларисса достает их и смотрит на чистый лист, борясь с подступающей паникой. Магия в ней слабеет. Это не французское из неё уходит − часть сделки, заключенной с духами, часть цены, − а возвращаются её настоящие воспоминания. И по мере их возвращения гнев разворачивается из слоев ваты, поглощая все добрые слова которые она могла сказать Раулю.
Винь, которую упрятали в тигриные клетки Пуло-Кондора, хотя с таким же успехом могли бы убить. Винь, её старшая сестра, которая поклялась вернуть свитки из дома Рауля. Винь, которую магистрат посадил в тюрьму по формальному поводу, потому что аннамитам, особенно женщинам, нельзя носить такое дорогое, такое прекрасное оружие.
Перо царапает бумагу. Кларисса выводит слова одно за другим, пытаясь сообразить, что ему написать, − слова утешения или гнева?
«Мне жаль, но мы не можем быть вместе. Ты живешь в одном мире, я в другом. У моего народа есть предание о красной нити, связывающей руки влюбленных. Наша тянется из одной страны в другую, от безбрежного моря до бескрайней пустыни, слишком растянутая и слишком длинная, чтобы крепко связывать. В этом нет твоей вины».
Но вина есть; это его вина. Его люди пришли в фамильное поместье, угрозами заставили маму отдать за пригоршню пиастров всё, что их заинтересовало, − от ваз до шпилек для волос и статуэток.
Большую часть того, что они забрали, − или похитили − можно заменить, большую часть потерь можно стерпеть. Но свитки с каллиграфией прабабушки, текучие, непринужденные строчки, начертанные дочерью ученого в дни могущества династии Нгуен, хранимые для поколений потомков на алтаре предков, − сама мысль о том, что они лежат под стеклом и их дотошно изучают французы безо всякого почтения к их истинной ценности...
«Желаю тебе счастья в метрополии. Я буду скучать по тебе сильнее, чем ты можешь представить, но нам не суждено быть вместе».
Она бы добавила что-нибудь о перерождении, о том, что в других жизнях они могут быть ближе, связанные нитями любви и ненависти, но Рауль католик и пропустит это как туземную чушь. Поэтому она просто подписывает письмо: «Кларисса», помня теперь, что не это имя дали ей бабушки с дедушками, но Рауль знает её только под ним.
На письмо она кладет нефритовый снег-на-мхе браслет, потому что никогда не была воровкой, как и Винь. Мгновение она смотрит на меч, раздумывая, не прихватить ли и его, но это подарок духов умершей сестре, и не Клариссе его забирать. Пусть духи поступают как им угодно и возвращают своё, если таково их желание.
Она покидает «Красные деревья» так же, как и вошла сюда: с пустыми руками, никакой котомки за спиной, но в одежде аристократки и спрятав под блузой свитки, за которыми пришла.
Она идет, и магия медленно угасает, тает, как клочья тумана на восходе солнца. Остатки маскировки спадают − нет больше светлокожей с острыми чертами лица прелестницы, в которую влюбился Рауль; той, которая непринужденно флиртовала с ним на французском, жеманно улыбаясь, как парижские или марсельские красотки.
Конечно, он будет искать её, но не найдёт. О своей семье она лгала, и он не узнает её, если увидит теперь: меньше ростом, темнокожая, с полными губами и большими зубами, неотличимая от коренастых женщин, которых он язвительно называет реликтами первобытных времен. И она больше не знает, что ей думать по этому поводу, торжествовать или печалиться.
Наступает рассвет, луна медленно тает в розовом солнечном свете. А что если миф не лжет, если Куой по-прежнему сидит на баньяне в ожидании возможности спуститься на Землю, с тоской глядя на всё, что потерял?
Похоже, с неё слетает всё, даже покров с памяти, и она вдруг вспоминает, как стоит на берегу озера на рассвете и дрожит, ожидая, что молитвы исполнятся. Вспоминает, как вода вспухает, и в её толще появляется тёмная, гладкая черепаха. Вспоминает голос черепахи, раскатистый, как гром, вопрошающий, чего она желает.
Винь попросила оружие, чтобы вернуть принадлежащее им, попросила меч, который в итоге обрек её на незавидную участь.
Кларисса тоже просила оружие, но другого рода – французскую речь и стихи, способность улыбаться, лгать и обольщать. Всё, о чём Винь с её несгибаемыми понятиями о чести никогда бы не помыслила.
«А ты заплатишь?» − спросил дух, и Кларисса сказала да, что ещё она могла сказать?
Она придёт в обветшавший семейный дом, где братья и сестры ухаживают за матерью; положит свитки на алтарь предков, не обращая внимания на взгляды родственников, в которых жалость смешивается с презрением. Наверняка они знают, должны знать, что′ ей пришлось сделать, чтобы забрать реликвии. Она выполнила соглашение, вернула семейное сокровище, и только это имеет значение.
Но она по-прежнему будет помнить французский и французские стихи, и слова любви, и прикосновения Рауля к плечам и бедрам, и как трепетало сердце, когда он ей улыбался. Конечно, это была магия, такая же фальшь, как и её внешность, как её личность, но она не может стереть воспоминания, их сладостный наплыв, простое счастье, ощущение, которое она больше не может себе позволить. В будущем в Кохинхине её ждут косые взгляды, перешептывания и сплетни, поспешный брак с человеком, который будет рад союзу с её семьей, невзирая на слухи насчет невинности невесты.
«А ты заплатишь?» − спросил дух, и она ответила да, потому что не знала, потому что не понимала.
«Я буду скучать по тебе сильнее, чем ты можешь представить», − написала она Раулю и теперь − слишком поздно, чересчур поздно − понимает, насколько это горькая правда, как она отныне будет страдать от воспоминаний о их любви. Чужие воспоминания и несбыточные мечты, до самого гроба.

Альетт де Бодар. Молитвы из горнов и печей. Часть 2

Начало здесь: https://anahitta-n.livejournal.com/5541.html

Проснувшись на следующее утро, Хочипиль инстинктивно поняла: что-то не так. Рельсы стучали так сильно, что комната тряслась и приборы на полках сталкивались друг с другом, издавая глубокий, резонирующий звук стекла о медь, бронзы о кристаллы. В самом сердце Колодца ощущалась фундаментальная неправильность, настолько сильная, что разрывала Хочипиль на части.ДальшеCollapse )

Альетт де Бодар. Молитвы из горнов и печей. Часть 1

Кровожадные ацтекские боги погибли, пирамиды разрушены, им на смену пришла эпоха пара, стали, меди и бронзы, и миром стала править божественная машина. Но кое-что трудно убить…

Рассказ написан в 2012 году, название в оригинале Prayers of Forges and Furnaces. Перевод Anahitta при поддержке группы "Литературный перевод", 2019 год.



Незнакомец появился на рассвете, вышел с пустоши, постепенно, как мираж, возникая рядом с бронзовыми рельсами: широкополая шляпа, длинный плащ, какой-то проблеск − винтовка либо украшенный обсидианом меч.
Хочипиль, которая собирала на краю Колодца Миктлана выброшенное оборудование, уловила незнакомца краем глаза и прервалась, с нехорошим предчувствием глядя, как он подходит. Землю сотрясали вибрации Колодца, похожие на спокойное, ровное сердцебиение: голос извивающихся вокруг шахты Колодца рельсов, по которым непрерывно неслись вниз грузы меди и бронзы.ДальшеCollapse )
Окончание здесь: https://anahitta-n.livejournal.com/5773.html

Альетт де Бодар. Тень над Домом Ягуара. Часть 2

Начало здесь.


Оналли спрыгнула на землю и сразу прижалась к стене − выработанный рефлекс. Камера наблюдения поблизости могла уловить лишь размытое пятно: облегающий костюм Оналли изготовлен из неотражающих материалов, которые нельзя засечь в инфракрасном диапазоне, и она приняла нанопрепараты, чтобы понизить температуру кожи. Позже она за это поплатится, но ей уже всё равно.
Read more...Collapse )





[1] Община у ацтеков

Альетт де Бодар. Тень над Домом Ягуара. Часть 1

Рассказ из цикла "Вселенная Сюйя". Написан в 2010 году, номинировался на "Хьюго" и "Небьюлу". Перевод выполнен при поддержке группы "Литературный перевод" в 2019 году.


Теонанакатль заставляет мысли блуждать.
Если бы она позволила себе думать, то ощутила бы вонь хлорки, к которой примешивается слабый запах крови. Она увидела бы в камере желобки, испачканные чем-то вроде крови и испражнений.
Она бы вспомнила − боль проникала до мозга костей, пока тоже не стала тупой и привычной, − вспомнила бы, как вскидывалась, когда сквозь узкие окна пробивался рассвет: чересчур изможденная, чтобы предложить свою кровь Тонатиу-Солнцу, шептала молитву, которая под конец все больше походила на извинения.
Конечно, бог будет настаивать на том, чтобы она жила до самого конца, ибо жизнь и кровь слишком драгоценны, чтобы ими разбрасываться − неважно, насколько искалеченной и бесполезной стала она, прозябая во тьме.
Вот только она не знает, сколько еще протянет.
Теонанакатль ей дал Палли, капитан воинов-ягуаров, − открыл ладонь, на которой лежали два черных раскрошенных гриба, пища богов, снадобье для пропащих и обреченных. Она не знала, поступил он так из жалости или это еще одна ловушка, еще одна западня, в которую её надеются увлечь.
И всё же... Она взяла их. Крепко сжимала в ладонях, пока охранники вели её обратно. Оставшись одна, долго на них смотрела, ощущая зарождающуюся дрожь в пальцах, голод, стремление к нормальной жизни... к забвению.
Сознание уплыло в прошлое... В единственное время, достойное воспоминаний.



Фотография лежала на столе рядом с окровавленными ритуальными колючками Оналли. На ней была девушка перед рыночным прилавком. Она держала накидку из изумрудно-зеленых перьев кетцаля, с такой неуверенностью, словно они в любой момент могли броситься и укусить. За её спиной, почти растворившиеся на заднем плане, маячили силуэты ещё двух девушек.
У Оналли это была далеко не лучшая фотография Хочитли, но в последнее время она много размышляла над ней − над её жестокой иронией, словно насмешкой богов.
− Не передумала? − поинтересовался за спиной Аткоатль.
Рука дернулась перевернуть фотографию − и замерла, когда до Оналли дошел смысл его слов.
Она повернулась. Его широкое смуглое лицо было невозмутимым − истинный воин, не выказывающий своих чувств.
− Нет, − медленно, осторожно ответила она. − Я не передумала. А ты что, передумал?
Аткоатль поморщился.
− Оналли...
Это он помогал ей, с самого начала − снабдил рацией с шифрованием, незаконными нанопрепаратами, понижающими температуру тела, маленькими шприцами со всевозможным содержимым − от ингибиторов теонанакатля до повышающих выносливость препаратов. Более того: он верил в неё, в то, что её отчаянный ход сработает, что они вернут Хочитли живой из того безумия, в которое превратился Дом Ягуара...
− Это слишком рискованно. − Аткоатль покачал головой, и Оналли услышала остальное, слова, которые он не сказал.
Что, если нас поймают?
Оналли выбрала самый легкий путь справиться со страхом: гнев.
− Так ты намерен сидеть сложа руки?
Глаза Аткоатля вспыхнули ненавистью − и неудивительно. Он видел, как пал его Дом, как его товарищей, воинов Орла, связали и оставили гореть в разоренных казармах; видел воинов Выдры и Черепа, убитых, искалеченных или разбросанных по серебряным рудникам дышать пылью.
− Я не трус. Когда-нибудь Почитаемый Оратор и его приспешники заплатят за всё, что натворили. Но ты... ты просто играешь со смертью.
Оналли опять впилась взглядом в фотографию − в лицо Хочитли, застывшее в невинной нерешительности.
− Я не брошу её там.

Read more...Collapse )

Окончание здесь





[1] Тескатлипока.

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 8

Милиция не обрадовалась. Они знали Лун Чау, но определенно не ожидали, что им позвонят из больницы и вручат почти закрытое дело. Но они приняли это как должное, хотя и без особой любезности.
Read more...Collapse )


Конец

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 7

Когда Дочь Теней вернулась в офис, там по-прежнему горел свет и всё ещё висели остатки прерванного обследования предыдущего клиента. Когда она вошла, сновавшие на полу боты сбились в кучку, а карта активности автоматически открылась перед ней.
Но у неё ни к чему не лежала душа.
Read more...Collapse )

Окончание следует.

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 6

Комната Хай Ан оказалась маленькой и почти нежилой. Неудивительно, если все голограммы и картины были связаны с ней и после её смерти их убрали или выключили. Лун Чау немного постояла на коленях, глядя на маленькую тесную кровать. В воздухе висел слабый аромат сандала и благовоний, разложенных перед статуей Куан Ам.
− Я пропустила начало разговора, − сказала Дочь Теней.
− Там было мало полезного, − ответила Лун Чау. − Однако мне интересно, как она вам показалась.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...

Альетт де Бодар. ЧАЙНЫЙ МАСТЕР И ДЕТЕКТИВ. Часть 5

Сложное обследование оператора ботов с Внешних станций было в разгаре, когда в офис заявилась Лун Чау.
− Нам нужно поговорить, − заявила она. − Когда будет удобно.
Дочь Теней демонстративно не сдвинулась с места.
− Не будет.
− Всё равно нужно поговорить.
Лун Чау прислонилась к стене с такой непринужденностью, словно она здесь хозяйка. На тыльной стороне её кистей висели боты − позолоченные и разукрашенные, словно драгоценности, иголки на кончиках их тел были почти не видны. Пока Дочь Теней смотрела, они убрались, оставив на тёмной коже Лун Чау жемчужинки крови.
Read more...Collapse )

Продолжение следует...